4

Юра очнулся в полной тишине, в которой гулко бился только собственный пульс. Казалось, сама тишина надавливала на виски, делая боль острее. Голова будто была набита камнями, каждый из которых пульсировал в такт сердцу. Глаза раскрылись не сразу — сперва он различал лишь размытые светлые пятна, которые постепенно превращались в очертания. Белые стены, потолок с трещиной в углу, бледно-жёлтый свет лампы. Воздух пах лекарствами и чем-то едва уловимо металлическим. Всё это — чужое, холодное, стерильное. Больничная палата? Он моргнул. Где он? Почему здесь? Почему так больно? В горле пересохло, и он машинально хотел пошевелиться — но тело будто налилось свинцом. Лишь глаза двигались, скользя по пространству. И тут он заметил её. Настя. Она сидела на краешке его кровати, почти не касаясь его рукой, но всё же — держала его ладонь. Тонкие пальцы обвивали запястье, как будто боялись, что отпустит — и он исчезнет. Её лицо было мокрым от слёз, ресницы сбились в комки, нос слегка покраснел. Но в этих дрожащих чертах читалась не жалость, а глубокая, настоящая боль и тревога. Тревога и стах за него — за Юрку. — Нась?.. — прохрипел он, еле слышно. Голос был хриплым, словно им давно не пользовались. Она вздрогнула, резко подняв голову. Словно кто-то резко выдернул её из зыбкого сна. — Юра?! Ты очнулся! Боже, ты слышишь меня?! — Она вдруг засияла, как свеча на ветру — ярко и нестабильно. Губы дрожали, она улыбалась и плакала одновременно, пытаясь что-то объяснить, сказать… но ничего связного не получалось. Только взволно*ванное лепетание. И прежде чем он успел осознать, она уже выскочила из палаты, оставив за собой шлейф почти что приторных духов. Юра моргнул снова. Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Он чувствовал, как тяжело работает сердце, как непонимание давит на грудь. Почему Настя плачет? Почему она здесь? Что вообще происходит? Он закрыл глаза — не потому что устал, а потому что не мог больше воспринимать. Голова болела невыносимо, в висках колотилось, а в ушах звинело, перебивая писк устройсв рядом. Ощущение, что его выдернули из сна грубой рукой. Последнее, что он помнил — это шаги к кафе. Он шёл туда. Он должен был увидеть Диму. И потом... всё. Провал. Что-то забрало его резко, как волна под ледяной водой, не давая времени вспомнить что-то ище. Он уснул. *** На следующее утро он проснулся от яркого света, что по прежнему горел так же ярко, и лёгкого скрипа дверей. Палата была пуста, но воздух был наполнен запахом антисептика и... цитрусов. И когда он поднял глаза, то увидел девушку. Она была с повязкой на волосах, в белом халате, с пакетом мандаринов в руке. Она сияла, будто утро было соткано из неё самой. Взгляд — тёплый, наполненный надеждой. Она вошла на цыпочках, как будто боялась нарушить что-то хрупкое, что-то, что знала и понимала только она. — Юрочка! Привет, как ты? — весело произнесла она, почти нараспев, как делают это люди, слишком долго сдерживавшие эмоции. Но он лишь смотрел на неё. И в груди у него разрастался страх — липкий, тревожный. Она выглядела так, будто знала его давно. А он… он чувствовал что-то странное, приятно чувсто трепета в груди смешивалось с отвращение к ней. Лицо знакомое, даже приятное — но чужое. — Кто ты? — тихо спросил Юра. — Мы… знакомы? Девушка замерла, а в её глазах читалось недопонимание и страх. Чего она боялась? Секунда — и пакет с мандаринами упал, апельсиновые шары раскатились по белому полу, тихо стукаясь о ножки больничных коек. — Как... не помнишь?.. Совсем? Он покачал головой. — Нет. Я не помню тебя… Выражение лица сменилось — остыло, взгляд стал стеклянным, губы дрожали, но она пыталась держаться. Её руки медленно опустились, как крылья у раненой птицы. — А я... — начала она, но слова застревали в горле, создавая неприятный ком, похожий на баръер. Она села рядом, не касаясь его. Смотрела пристально, будто надеялась, что взгляд вернёт его память. — А я тебя помню. Каждую черту. Каждый твой смешок. Всё... В этот момент в палату вошёл врач. Он удивился, увидев разбросанные мандарины и девушку, что пристально смотрела в чужие глаза и лила слезы. — У вас всё в порядке? — спросил он с лёгким беспокойством, подходя ближе. Она лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Её плечи дрожали, а глаза были полны горя. — Он не помнит меня… совсем. — проговорила она с трудом Врач подошёл к Юре, проверил зрачки, давление. Кивнул, почти без эмоционально: — Это временно. В случае лёгкого сотрясения такое бывает. Память вернётся через какое-то время — через день, неделю, месяц. Главное — покой и поддержка. Юра всё это время молчал. Он не понимал, кто они, зачем это всё. Но одно он знал точно: это был кто-то важный. Эта девушка. Её слёзы — они отзывались в нём чем-то тёплым, будто бы изнутри кто-то шептал: Ты не хочешь, чтобы она плакала. Юра продолжал смотреть на неё, не моргая. Грудь поднималась тяжело, словно с каждой попыткой вдохнуть воздух становился гуще. Он не помнит её. И всё же… В ней что-то было. Что-то тревожное, липкое, будто давнее сновидение, оставившее странное послевкусие. Похожее чувство он испытывал в детстве — когда, проснувшись, не мог понять, где сон, а где реальность, и мама гладила его по голове, не объясняя ничего. — Я… прости, — выдавил он. — Я правда… не помню. Ни тебя. Ни… ничего. Только… Он замолчал. Что только? Кусок дороги, темнота, женский голос. И — всё. Пустота. Девушка стояла молча. Не двигалась. Даже не дышала, казалось. Как будто что-то внутри неё замерло. — Это нормально, — наконец прошептала она, почти неслышно. — Тебе нужно время. Врачи говорили… что может быть потеря... Частичная. — Потеря чего? Она хотела было сказать, но передумала. Сжала руки в кулаки, просмотрела в пол. — Я потом зайду, хорошо? — не глядя, быстро произнесла она и, не дожидаясь ответа, повернулась к двери. Голос звучал как натянутые струны, которые вот-вот лопнут. Мандарины так и остались лежать на полу. Юра смотрел на них, не понимая, почему от этого зрелища в груди разрасталась тревога. Почему он чувствует вину? Он же… не сделал ничего..да? Час прошёл. Или два. Он не знал точно. Время стало вязким, как мёд, — казалось, оно капает, стекает по стенам, застревает в трещине на потолке. Голова кружилась, тело то вспотевало, то бросало в дрожь. Мысли путались. Он не мог вспомнить, что было до этого. Ни лица родителей, ни голоса близких... а они есть вообще? Что, если всё — придумано? Что, если он — пустая оболочка? Он зажмурился. Звуки в палате то пропадали, то возвращались. Писк приборов, скрип колёсик тележки в коридоре, чьи-то шаги. А потом — тишина. Глухая. Давящая. Как тогда, при пробуждении. Она возвращалась. Он резко сел, схватился за одеяло. Руки тряслись. Виски пульсировали, пот застилал лоб. В горле стало сухо. Грудь будто сдавило невидимой рукой. Он не знал, кто он. Он не знал, почему он. Он не знал, кому можно верить. Девушка… Н…н..н….Настя?.. Её лицо снова всплыло перед глазами. Искажённое, как в воде. Взгляд. Этот слом, когда он её не узнал. Но он не мог вспомнить. Ни её рук. Ни их разговоров. Пусто. Он опустил голову, спрятал лицо в ладонях. Пальцы были холодными. Как будто бы чужими. Он трогал своё лицо — и не чувствовал себя. А потом, совсем тихо, в палату вошёл врач. Средних лет, с блокнотом и мягкой улыбкой. Он подошёл неспеша, не пугая, но и не делая вид, что всё в порядке. — Юрий, — сказал он, мягко, с паузами. — Вы меня слышите? Юра не сразу ответил. Потом кивнул. — Это нормально, что вам страшно. Потеря памяти может быть частичной, а может — реакцией на шок. Мы поможем. Только… не торопите себя. Хорошо? — А если я… Он хотел сказать «никогда не вспомню», но язык не повернулся. — Тогда мы начнём заново, — спокойно ответил врач, будто прочёл мысли. — Не с нуля. С себя. Главное — вы есть. Здесь. Сейчас. И всё остальное можно восстановить. Или построить заново. Юра кивнул, но не поверил. Он отвернулся к окну. На улице падал снег. Медленно, тихо, как в фильме, где нет музыки. Он не знал этого города. Этой больницы. Этой женщины. Да и себя — тоже. Прошла неделя. Семь однообразных, тянущихся, как жвачка, дней. Юра уже знал наизусть количество трещин на потолке — три. Средняя в форме молнии, самая короткая заканчивается прямо над кроватью. Знал, когда санитарка толкает тележку с таблетками (в 9:00 и в 21:00), когда мимо проходит медбрат с густой бородой и запахом лосьона (после обеда), и когда в коридоре скрипят двери, хлопают окна и гаснут лампы в дальнем конце крыла. Он просыпался рано, ещё до света. Иногда от боли в голове, иногда от кошмаров, чаще — просто так. Бессонные утренние часы были самыми тяжёлыми: в них не было ни заботы, ни слов, ни звуков. Только тишина, в которой гулко отдавался его пульс, и пустая, стерильная комната, в которой он был, по сути, один. Телефон ему вернули на третий день — он лежал в ящике, как бездушный камень. В нём было много пропущенных звонков, сообщений, фото. Чужие имена. Какие-то записи. Он не знал, кому отвечать. Не знал, что говорить. И от одного только взгляда на экран накатывало головокружение, как от книги, написанной на незнакомом языке. Но каждый день приходили Настя и мама. Настя приносила мандарины и газировку, журнал, какой-то плеер с наушниками. Пахла яблочным шампунем и немного волновалась, когда Юра молчал слишком долго. Она не навязывалась, просто была рядом — рассказывала, как её пытались не пустить в палату, как отец опять уехал в длтельную командеровку и как она сплела для него ноый браслет. Юра слушал её рассеянно, но каждый её приход был как вытянутый из воды глоток воздуха. Она не пыталась «вернуть» ему память. Не давила. Иногда он ловил на себе её взгляд — чуть затаённый, полный надежды. Иногда она брала его за руку и просто сидела рядом, молча. Память возвращалась медленно. Не кадрами — ощущениями. Он вдруг вспоминал, как пахнет утренний чай. Как скрипит дверь в подъезде. Как однажды он с кем-то стоял под ливнем, хохотал и промок до нитки. Позже он вспомнил голос какого-то близкого человека — не слова, а интонацию. Но описать он это не мог, потому про это он молчал. На шестой день он запомнил, как пересчитывает бусинки на браслетах, что приносил ему Настя каждый день, когда нерничает. Скука не отступала, но от неё уже можно было отвлечься. Иногда он просил Настю принести блокнот — он пытался рисовать. Неважно, что. Линии, лица, окна, силуэты. Он рисовал то, что вспоминал. Пальцы слушались плохо, но хоть что-то начинало вспоминаться внутри. На седьмой день врач, в очках с кривой душкой и лёгкой усталой улыбкой, сказал: — Поздравляю. Завтра выписываем. Дома будете под наблюдением, неделю минимум. Гуляйте, восстанавливайтесь, не перегружайте себя. Юра кивнул. Радость была странной, приглушённой. Больница надоела до отвращения — но вместе с тем, она стала безопасным пузырем, где всё понятно, по расписанию. Где никто ничего не требует. Дома было… по-другому. Там было мерзко находиться. Даже отражение в зеркале — отталкивало. Юра смотрел на себя с вопросом: ты вообще кто? Дома было плохо. Не просто душно или скучно — по-настоящему плохо, как в комнате, где кто-то слишком долго курил, пил и ни разу не открывал окно. Воздух стоял тяжёлый, мутный, грязный. Юра пробовал всё: мыл полы, тер двери, стирал покрывала и шторы, по несколько раз в день открывал окна настежь. Но запах всё равно возвращался. Смесь перегара, пота, дешёвого дезодоранта и какой-то затхлой усталости — как будто сам дом не мог от него отмыться. Он пытался игнорировать это. Засовывал нос в рукав, пил чай на кухне стоя, почти не дыша, спал под пледом, который перед сном брызгал одеколоном. Но каждый день, возвращаясь с улицы, он открывал дверь и — снова это. Запах прошлого. Запах того, каким он был, но не мог вспомнить. «Так я был таким..?» — с отвращением думал он, убирая очередную банку из-под алкоголя и засовывая её в мусорный пакет. В какой-то из таких вечеров, убираясь в своей комнате, он наткнулся на старую коробку. Пыльная, замятая, с пожелтевшими краями. В ней были какие-то бумаги, зарядки, обрывки проводов, старый плеер. И под всем этим — фотоаппарат. Маленький, потрёпанный, с натёршими кнопками и полоской засохшего клея сбоку. Он сел на кровать. Включил его. Экран запищал и мигнул, но — заработал. Внутри было видео. Он — такой же как сейчас, уставший, сидит где-то на полу, говорит тихо и сбивчиво. О чём-то важном. О ком-то. Он смотрит в объектив, словно в глаза. Там боль. Нервный смех. Попытка что-то объяснить, но слов не хватает. Он замер. Это было страшно. И странно. Картинка дрожала, звук шипел. Но в этом был он настоящий. И кто-то ещё. Юра пролистал дальше. На плёнке были фотографии. Много. Он. Настя. Места, которые он не узнаёт. Моменты, которые — как будто жили в нём глубоко, где-то в рёбрах. И ещё один человек. Парень. Не в фокусе. Слишком близко или наоборот — слишком далеко. На одной фотке его лицо размыто, будто его не хотел снимать сам фотограф. На другой они стоят вместе — он и Юра, рядом, в тёплой куртке, оба с кофе, оба улыбаются. И тогда вспомнился сон. Тот странный сон в палате, где он кого-то держал за руку. Где шёпотом, почти беззвучно, ему сказали: «ты где опять тапки посеял?» Юра отшатнулся. Словно кто-то схватил его за шею. Он пролистал дальше. И наткнулся на фото, где он целует Настю. Мир качнулся. Он не чувствовал к ней чего-то, кроме доверия. Тепла, да. Но… Он не помнил этого. Почему она не сказала? Почему не спросила, не напомнила? Руки затряслись. Он взял свой старенький кнопочный телефон, включил его. Экран мигнул, загорелся. Он быстро нашёл её номер и написал: «Можно зайти? Хочу поговорить» Пока ждал, он зачем-то полез в галерею телефона. Просто ткнул в «месенджер» — и… снова он и тот парень. Дима. Внизу — последнее сообщение: «Я не могу так. Прости.» Он не знал, кому это. И что оно значит. Потом Юра зашел в галерею. Фоток было много: на улице, в квартире, на остановке, с мороженым, под зонтом. Улыбки. Смех. Тени на лице. Ему вдруг стало не по себе. В груди поселился глухой страх — страх, что он что-то важное забыл. Что-то… слишком важное, чтобы отпускать. От насти пришло сообщение: «Да» Когда Юра пришел, она уже стояла у двери. — Привет, — она улыбнулась. — Что-то случилось? — Зайдём? — он указал ей на коридор, она сразу пошла к кухне. Юра прошел следом. Взгляд пробежал по полу, по коробке в прихожей. Она что-то почувствовала, но молчала. Настя поставила чайник, кинул в кружки пакетики. Не глядя на неё, Юра сказал: — Я нашёл фотоаппарат. Там мы... Пауза. — Мы встречались? Настя молчала. Только взгляд стал мягким, но усталым. Она подошла, присела на краешек табуретки. — Да. Мы были вместе. Она говорила это спокойно. Без театра. Без обвинений. — Я не хотела сразу говорить. Боялась, что ты подумаешь, что я хочу надавить. — А ты не хочешь? — спросил он. Тихо. Она качнула головой. — Хотела, чтобы ты вспомнил — сам. А если нет… ну, значит, уже не вспомнишь. Он кивнул, и это почему-то было честно. Они сидели и пили чай. После она открыла окно, и они долго сидели молча, слушая город. Потом они пошли к ней в комнату. Пахло лавандой. Окна были занавешены тонкой тюлью, а на полке стояли засушенные цветы и книги. Настя принесла какие-то печенья, он помог ей вытащить стирку, повесил на балконе. Потом они вместе складывали пазл, и Юра смеялся впервые за долгое время — потому что у него ничего не получалось, и он злился как ребёнок. Ближе к вечеру она подала плед, и они молча смотрели сериал, сидя рядом. Не близко. Не как пара. Просто — вдвоём. Сидеть дома стало невозможно. Прогулки с Настей скрашивали серые будни дней, когда нечего было делать. Часто Настя ему что либо покупала, видя ситуацию в семье — взять его под руку, сунуть в руки стакан с кофе, сказать: «Пойдём просто немного пройтись». И он шёл. Каждый раз. Погода была неважной — серое небо, капризный ветер, моросящий дождь. Но они гуляли. Через парк, мимо школы, по окраинным улицам, где асфальт превращался в песок. Настя рассказывала о том, что когда-то было: — Здесь мы однажды чуть не провалились в люк — помнишь? Ты тогда сказал, что если бы умер, то только со мной. Было смешно и жутко. — А тут мы прятались от дождя. Ты промок до нитки, а потом заставил меня выпить два чая подряд. На её лице появились неловкая улыбка и румянец после каждого предложения. — Вон в той аптеке ты купил шесть пачек пластырей — сказал, «пусть будут». Потом три месяца носил их в рюкзаке, как трофеи. Юра кивал. Иногда улыбался. Иногда останавливался и будто цеплялся взглядом за места — словно вот-вот, что-то вспомнит, но не получалось. Они сидели на лавке у набережной уже почти час. Сначала пили кофе из одноразовых стаканчиков — какой-то невнятный, сладкий, с корицей, от которой першило в горле. Потом просто молчали. Перед ними тихо шуршала река. Вода текла, как мысли — бесформенно, без цели, всё в одну сторону. Юра слегка поёжился. Ветер налетал порывами, хватал за волосы, за ворот куртки. Лёгкий, но противный — как будто зима не могла определиться, то ли ей быть, то ли всё-таки передумать. — Ты хочешь вспомнить? — вдруг спросила Настя. Тихо, почти не глядя на него. Юра не ответил сразу. Вместо этого он откинулся на спинку лавки, запрокинул голову и посмотрел вверх — на серое, плоское небо без глубины. Как будто где-то там, за облаками, была та самая жизнь, которую он потерял. — Я… — начал он, но осёкся. Потом вдохнул через нос, медленно. — Я не уверен. Пауза. Он сглотнул, не глядя на неё: — Но я хочу вспомнить кого я потерял.. мне кажется, что я забыл кого-то важного… от этого мне тревожно. Кажется, что этот кто-то рядом, но при этом так далеко. — Ты — это ты, — мягко ответила она. — Всё остальное — можно попробовать вернуть. Юра хмыкнул, криво, почти болезненно. — Иногда кажется, что я был кем-то другим. Не собой. Или... собой, но каким-то другим собой. Словно я был… живее. Настя опустила голову вспоминая прошло. И действительно, тогда он больше говорил, вспоминал, он действительно был живее. Но и тогда он не потерял себя, как сейчас. Она медленно перебирала край шарфа, как будто это помогало удержать себя в реальности. — А может, и не надо возвращать, — сказала она спустя несколько секунд. — Иногда лучше жить с тем, что есть. Не всем прошлое даёт свободу. Кому-то оно только мешает дышать. — Ты боишься вспомнить? — спросил он вдруг. Настя посмотрела ему в глаза. Уголки его губ дрогнули, как будто она боролся между тем, чтобы улыбнуться — или закрыться совсем. — Нет. Короткая пауза. — Я боюсь, что если вспомню — то исчезну. — Но ты же здесь. — Она смотрела на него. Не как раньше — а будто пыталась прочитать мысли. Лицо её стало жёстче. Статичным. Словно внутри она выставила заслон, пока Юра не начнёт говорить первым. Он долго молчал. А потом сказал: — Спасибо, что не бросаешь. Настя кивнула, но не ответила. Она просто подалась вперёд, облокотившись на колени, и уставилась в воду. Слов больше не было. Да и не нужно было. Сзади кто-то гнал голубей, впереди машина проехала по лужам. Время снова начало идти — медленно, обыденно. Но треснула ещё одна тонкая струна понимания себя, в которой Юра жил всё это время. Небо темнело, каждый думал е своем. Но неожиданный вопрос вывел Настю из транса. — А кто такой Дима? Настя резко замерла. Слишком резко. И тут же сделала вид, будто не услышала. Подтянула ворот свитера, её глаза забегали: — Какой именно? — Ну... я видел фотографии. И видео. Он… мне снился, пока я в больнице был. Не могу объяснить. Просто… у меня от него чувство такое… странное. Настя снова замерла. И на этот раз — дольше. — Дима был тебе близок, — сказала она наконец. — Очень. Но вы давно не общались. — Почему? — Я не уверена что могу рассказать — А кто может? Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, у которого оторвано крыло. — Он.

***

Они дошли до её дома молча. Юра остался ночевать — не потому, что просился, а потому что не хотел уходить. Настя дала ему старую футболку и полотенце, сварила чай с ромашкой, тихо убрала подушки. Он заснул на её диване, под тёплым пледом, в комнате, пахнущей мёдом и чистотой. Сон пришел быстро и тихо. Без голосов. Без боли. Только странная тень где-то в углу сознания, слишком знакомая, чтобы её не замечать.