6

Юра проснулся поздно — не потому, что хотел выспаться, а потому что совершенно не видел смысла вставать раньше. Ему не снилось ничего. Просто темнота и холодная пустота под веками. Протирая глаза и уставившись в потолок, он какое-то время лежал в неподвижности, словно тело ещё не решилось, стоит ли включаться в день. Он слушал, как в доме тихо потрескивают стены, как за окном что-то шуршит — то ли ветер, то ли кто-то прошёл по двору. Гулять? Желания не было никакого. Даже мысль об этом вызывала усталость — без причины, как от вымышленной тяжести. Он провёл рукой по лицу, затем по затылку, тёплая кожа, взъерошенные волосы, всё казалось каким-то чужим. Он вздохнул и сел на край кровати. Носки — не сразу нашлись. Штаны — те же, что вчера. Неважно. Пол, скрипнув, отозвался под его шагами, когда он вышел из комнаты. Мать уже была на ногах, сидела за столом и просматривала какие-то старые бумаги, щурясь на мелкий текст. Её очки чуть сползли с переносицы, и она машинально подтолкнула их пальцем вверх. — Мам... — голос Юры был хриплым от сна, он немного покашлял. — Что приготовить? Она подняла на него глаза, чуть удивившись вопросу, и после короткой паузы предложила: — Суп, наверное. Из того, что есть... Морковка, картошка. Мясо в морозилке. Он молча кивнул, пошёл на кухню. Холодильник открылся с привычным щелчком, а за ним — пустота мыслей. Морковка. Картошка. Лук. Руки, сами собой, начали доставать продукты, но в голове было только глухое «зачем». Зачем он здесь? Зачем всё это — резать, чистить, варить? Это не приносило удовольствия, не казалось нужным. Просто... нужно было чем-то занять себя. Хоть как-то зацепиться за реальность. Нож стукнул о разделочную доску. Морковка резалась слишком толсто. Пальцы были немного неуклюжи, будто разучились чувствовать. Он застыл, глядя на оранжевые кружки на доске. Неужели раньше он делал это иначе? Быстрее? Увереннее? Когда-то он ведь умел готовить. Хотел учиться. Хотел... чего-то. Он прикрыл глаза и медленно вдохнул. Суп — это просто суп. И всё же это был якорь, хоть какой-то. Юра включил воду, сполоснул кастрюлю. Движения казались механическими, но в них постепенно появлялась ритмика. Он начал добавлять мясо, резать картошку, пассеровать лук. Запах жареного лука заполнил кухню, напоминая о чём-то очень давнем, будто о чём-то добром, утерянном. "Каким я был?" — подумал он, помешивая суп. Был ли он когда-то весёлым? Или всегда таким — уставшим, скучающим? Мать говорила, что в детстве он много смеялся. А потом... всё стало по-другому. Или он просто вырос? Он опёрся локтями на край стола, пока суп кипел, и стал смотреть, как в воде покачиваются овощи. Всё мутилось, как будто это и была его память — искажённая, тёплая, с запахом соли и лука. Когда суп был готов, он медленно разлил его по тарелкам. Сам сел за стол, поставив свою порцию перед собой, затем подозвал мать. Она подошла, благодарно кивнув. Они ели молча минуту-другую. Юра ковырял ложкой картошку, не торопясь. — Мам... — он говорил негромко, будто боясь нарушить покой. — А каким я был? Ну, раньше. В детстве. Она подняла на него взгляд, немного удивлённый, будто вопрос пришёл издалека. — Каким... — она немного подумала. — Ты был живой. Любопытный. Всегда что-то строил, сочинял, придумывал. Мы не могли тебя уложить спать — вечно что-то мастерил или книжки читал под одеялом с фонариком. Юра слабо улыбнулся. Фонарик... Вроде помнил. Или это она так помнила? — А потом? — Потом ты стал тише. Много думал, но не делился. Я всё ждала, что ты снова начнёшь рисовать... ты ведь умел. Но ты будто перестал верить, что можешь. Он кивнул, медленно пережёвывая кусочек мяса. В горле встал ком. Он не знал, как его проглотить. Вся скука, вялость и растерянность, с которыми он проснулся, вдруг стали казаться не просто усталостью — а чем-то, что тянулось уже очень давно. Юра потёр пальцами переносицу, закрывая глаза. Надо было что-то с этим делать. Но что именно — он пока не знал. Он не знал, зачем встал из-за стола — просто не мог сидеть дольше. Пустая тарелка оставалась на месте, но его уже поднимало изнутри какое-то странное напряжение — не тревога, не энергия, а скорее необходимость двигаться, потому что иначе... иначе станет совсем тяжело дышать. — Я помою, — бросил он в сторону матери, когда увидел, как она с усилием встала из-за стола, собирая свою чашку. — Спасибо, — сказала она тихо, устало. На ней было видно: день её уже вымотал. Даже не столько физически, сколько... как будто сам воздух давил. Она подошла к дивану, стоявшему в углу, и, не переодеваясь, просто легла поверх покрывала, отвернувшись к стене. Голова её утонула в подушке, а пальцы медленно сжались в одеяло. Юра собрал обе тарелки, ложки, кружку, кастрюлю и понёс всё к раковине. Вода в кране была холодная, металлическая. Он включил её, но ждать, пока потеплеет не стал. Запах супа всё ещё витал в воздухе — лук, мясо, морковка. Странно уютно и при этом чуждо. Он мыл посуду медленно. Губка шуршала о тарелки, а капли стекали по его рукам, впитывались в рукав свитера. Пальцы мерзли. Сначала он вымыл кастрюлю, слил остатки бульона, потом аккуратно вытер её тряпкой и поставил в сушилку. Каждое движение было будто замедленным. Мыслей не было — только фоновое ощущение того, что чего-то не хватает. Кого-то, — промелькнуло в голове. Не то чтобы конкретное лицо. Просто тёплого присутствия рядом. Чтобы кто-то сидел на подоконнике, болтал ногами и говорил ерунду. Или молчал. Чтобы не было так гулко внутри. Он помыл чашку, из которой пил чай, потом ложки. Долго возился с одной — на ней прилипла засохшая морковь. Скрёб ногтем. Вода текла, как время — бесшумно, без следа. Где я? — вдруг подумалось ему. Не в смысле адреса. А вообще. Что он делает? Зачем здесь? Почему всё это — кухня, грязь, даже забота о матери — всё кажется, как будто временным, будто не отсюда. Как будто он гость в собственной жизни. Он закончил, вытер руки полотенцем и машинально убрал всё на место. Тряпка осталась влажной, он бросил её через раковину. Кухня притихла. Дом притих. Юра словно по инерции вышел из кухни, оглянулся на комнату, в которой жил последние дни. Маленькое пространство, почти клетка. Здесь всё было как-то... не так. Грязь и пыль собирались в углах, на подоконнике лежали старые газеты, шторы потемнели от времени и чужого дыхания. Пол — в пятнах. Какие-то коробки, сложенные у стены, давно пылятся без дела. Он даже не знал, чьи они — его ли, материны, или просто забытые временем. Он подошёл к стулу, накинутый на него свитер соскользнул, и он машинально повесил его на спинку. Потом поднял с пола какие-то носки, комок бумаги, сломанную ручку. Руки начали шевелиться, разбирать, складывать, переносить, как будто искали в хаосе хоть какой-то порядок, что-то похожее на ясность. Но в голове ясности не было. Было чувство пустоты — вязкой, как слой пыли на полке. Он стёр её ладонью и остался смотреть на серый след, оставшийся на коже. Почему здесь так пыльно? Почему ему казалось, что он никогда не жил здесь по-настоящему? Он вздохнул и пошёл за тряпкой. Ведро, вода, немного средства. Пахло лимоном, химическим и резким. Он начал протирать подоконник. Пальцы скользили по стеклу, собирая грязь. За окном медленно качались ветви деревьев. Всё было слишком тихо. «Чего мне не хватает?» — спросил он себя, проводя тряпкой по старому комоду. Пальцы задели какой-то магнитик, он упал, щёлкнул об пол. Юра не поднял его. Смотрел на то, как он остался лежать, чужой, как и всё здесь. Он мыл пол. Медленно, с усилием, втирая тряпкой воду в старый ламинат. Периодически уставал, садился на корточки, спина ныла. Смотрел по сторонам, не узнавая пространство, в котором, казалось бы, вырос. Почему всё казалось чужим? Будто кто-то жил этой жизнью до него, а ему досталась только пыль и недосказанность. «С кем я вообще был тогда?» — думал он, оттирая пятно от мухи с окна. — «Мне не хватает… кого? Чего?» Он остановился, опёршись лбом о стекло. Было холодно. Он медленно выдохнул, оставив на стекле запотевшее пятно. Вернувшись, начал протирать старую полку, откуда посыпалась мелкая пыль и два засохших листика. Пахло чем-то сухим, забытым. Он чихнул, раздражённо сморщился. Всё это раздражало, как зуд под кожей. Он выкинул старые газеты, вынес пакет с мусором на балкон, потому что не хотел сейчас выходить наружу. Потом вернулся и начал протирать двери. Поцарапанная древесина, облупившаяся краска. Как будто это не квартира, а кто-то больной, умирающий… или забытый, как и он сам. Юра остановился посреди комнаты. Посмотрел по сторонам — стало чуть чище. Но легче не стало. Было ощущение, что он оттер не грязь, а чужие следы. Чужую историю. А своей у него здесь нет. Ни одного тёплого воспоминания, за которое можно зацепиться. Он сел на пол, прямо так, в тишине. Тряпка упала рядом. Он опёрся на колени и уставился в угол. Оттуда торчал кусок старых обоев, загнутый временем. В этом углу он, возможно, когда-то сидел ребёнком, строил домики, лепил из пластилина. Но это не вспоминалось — только ощущалось телом. Не память — а пустое, гулкое эхо. «Мне не хватает…» — он не знал, как закончить эту мысль. Того, кто мог бы поговорить с ним, обнять? Или времени, которое не вернуть? Или себя самого, каким он был до всего этого? Он встал и снова взял тряпку. Уборка ещё не закончена. Может, если дочистить всё до конца, станет хоть немного яснее.

***

Настя долго не решалась позвонить. Она прокручивала в голове десятки вариантов — как начать разговор, как сделать это не слишком навязчиво, как не вспугнуть Юру… но в итоге просто нажала кнопку вызова. Она хотела одного — наконец провести с ним вечер. Не в больничной палате, не на холодном крыльце его квартиры, а по-настоящему. Вдвоём. Ответ не заставил себя ждать. — Да? — голос был глухим, сдержанным. Будто он сомневался, действительно ли хочет отвечать. В нём не было привычного раздражения, но и тепла — тоже. — Привет, Юра… Я хотела позвать тебя к себе в гости. Думаю, мы могли бы провести вечер вместе. Ну… просто посидеть, поговорить. — Хорошо. —Тогда…через час? —Через час. Встретимся возле того ларька на набережной, — Спокойно ответил он и повесил трубку. Настя осталась наедине с гудками. Но всё равно улыбнулась. Её голос дошёл до него. Он согласился. И этого было достаточно. Она вскочила с места и побежала искать что-то подходящее из одежды — хотелось выглядеть просто, но уютно. Она нарочно избегала чего-то откровенного — это было про другое. Она хотела, чтобы он чувствовал себя спокойно. Вечер оказался холодным. Юра пришёл чуть раньше, чем договаривались, и сел на скамейку, откинувшись на её деревянную спинку. Он сунул руки в карманы, глядя перед собой в пустоту. Вечер оказался холодным. Юра пришёл чуть раньше, чем договаривались, и сел на скамейку, откинувшись на её деревянную спинку. Он сунул руки в карманы, глядя перед собой в пустоту. Время потекло вязко. Он слышал, как где-то вдалеке кто-то смеялся, кто-то ругался, в открытых окнах мелькали силуэты — живые, чужие. Люди торопились. Кто-то шёл к друзьям. Кто-то домой. А он просто сидел и смотрел. Где-то внутри закрутился голод — не сильный, но настойчивый. Он скривился. Потом подул ветер, пронизывающий и обидный, будто кто-то резко сорвал с него защиту. Он подумал, что пора бы уходить. Он ведь и так просидел здесь почти час. Наверное. И в этот момент — щёлк-щёлк-щёлк… знакомое постукивание каблуков. Он обернулся. Настя. Она быстро шла в его сторону, выдыхая облачка пара, и, когда подошла, неловко улыбнулась. — Прости, что заставила ждать! Просто там такое… — она запнулась, будто не знала, говорить ли дальше. — Потом расскажешь. Пойдём куда-нибудь, погреемся, — предложил он. Голос был спокойным, но в нём проскользнула усталость. Настя опустила глаза, потом чуть улыбнулась и тихо сказала: — Может, ко мне?.. Папа только что ушёл на смену. До утра его не будет… — Ну, если приглашаешь, — кивнул Юра. Она немного оживилась. И пока они шли, Настя рассказывала, как застряла у подруги, как не могла найти нужный автобус, как боялась, что он уйдёт. Её слова звучали искренне, даже если местами сбивались. Она всё время оглядывалась на него — ловила взгляд, выжидала реакцию. Юра слушал рассеянно. Ему было всё равно. Он просто хотел быть рядом, услышать её голос, поговорить. О чём угодно — о жизни, о себе, о том, кем он был и кем стал. Когда они пришли, Настя робко спросила: — Чаю хочешь? — Не откажусь. А поесть что-то найдётся? — Конечно, я как раз печенье купила! Юру позабавила её почти детская радость. Он прошёл за ней на кухню, сел за стол. Запах был — уютный. Не конкретный, просто... уют. Такой, которого давно не было ни дома, ни тем более в больнице. Настя сосредоточенно возилась с чайником, а Юра тем временем думал. Воспоминания не шли, только вопросы. Каким он был до всего этого? Кто был рядом? С кем он строил планы? Всё это будто растворилось где-то — безвозвратно. Настя поставила кружку с чаем перед ним, села напротив: — Осторожно, он горячий... — Знаю. Не дурак. Он сделал глоток — и тут же обжёг язык, поморщился. Настя прыснула со смеху, чуть не поперхнулась чаем. Юра усмехнулся: — Всё-таки дурак… — Ну что ты. Просто неосторожность. Закуси печеньем, легче будет. Он взял одно, надломил, откусил. — Спасибо, что беспокоишься. Настя немного смутилась, но улыбнулась: — Не стоит. Просто мне важно, как ты себя чувствуешь. В комнате стало теплее. Не физически — просто между ними стало уютно. Они оба улыбались — по-настоящему, по-доброму. Как дети, которые вот-вот получат долгожданный подарок. Юра смотрел на неё и вдруг сказал: — Знаешь… мне даже приятно осознавать, что я встречался с таким человеком, как ты. От тебя веет теплом. Настя смутилась, но не отвела взгляда. — Ну ты чего… Мне неловко… Он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Уже смеркалось. Город медленно погружался в ночь, пряча за собой остатки света. — Прогуляемся? — вдруг спросила Настя, не переставая улыбаться. — Уже поздно. Думаю… — Не бойся. Мы просто посидим во дворе. Поговорим. Там, наверное, спокойно. Юра кивнул. Медленно встал, привычно отряхнулся и пошёл за ней. Железная дверь с отчетливым хлопком закрылась. Они сели на качели во дворе. Скрип металла был почти не слышен на фоне вечерней тишины. Они молчали. Но это молчание не тяготило. Оно было… правильным. Тёплым. Юра чувствовал, что он нужен. Что если бы вдруг пропал, кто-то бы правда искал его. Что если он сейчас здесь — не просто так. Что рядом есть человек, который принял бы его любым. Настя вдруг спросила: — О чём думаешь? Он опустил взгляд на свои кеды. Старые, потрёпанные. Нашёл их недавно — в коробке под своей кроватью. Не в тапках же ходить под конец осени. — Я… Он посмотрел на окна панелек, окружавших двор. В одних горел свет, в других царила темнота. — Наверное, у кого-то сейчас происходит что-то хорошее. Например, долгожданная встреча с любимым человеком… Он перевёл взгляд на Настю. Говорил тихо, будто боялся услышать ответ: — А у меня… будет это? Это… «приятное»? Настя не ответила сразу. Просто взяла его за руку. Тихо, почти незаметно, но уверенно. — Обязательно. Юра сжал её ладонь. Словно в знак того, что поверил. Когда стало совсем холодно, они поднялись. — Хочешь, провожу до подъезда? — Я не против, — отозвался Юра. Они медленно пошли, разговаривая о пустяках. О фильмах. О школе. О снежных зимах и странных соседях. О том, чего ни один из них сейчас не умел называть «настоящим». Подходя к подъезду, Юра сказал: — Думаю, мне пора. Мама будет волноваться. Он неловко сцепил руки за спиной, чуть замер. — Мы же погуляем на днях? — Конечно. Я постараюсь. И вдруг… Настя побледнела. Он приближался к подъезду. Уставший. С заплетённым в хвост волосом. С ключами в руках. Дима. Он резко остановился, и ключи выпали, звонко ударившись о бетон. Глаза встретились — и в этот момент всё внутри Димы опрокинулось. Юра обернулся. — Мы знакомы? Настя чуть сжала губы. Он не узнал. Не понял. Не вспомнил. Не почувствовал. — Нет. Наверное, обознался, — быстро проговорила она. — Ну что ж… до встречи. Буду ждать, когда мы снова погуляем. Она улыбнулась, помахала рукой и скрылась за тяжёлой железной дверью. Юра помахал в ответ и медленно пошёл домой. Он ещё не знал, что именно останется в его памяти от этого вечера, но чувствовал — он точно не забудет его. Металлическая дверь подъезда медленно закрылась, прогремев напоследок, как точка в чужом разговоре. Настя осталась стоять в темноте лестничной клетки, прижавшись лбом к холодной стене. Сердце колотилось слишком громко. Юра ушёл… не поняв. Не увидев. Не узнав. А Дима… он стоял, как вкопанный, всё ещё глядя в сторону лестничной клетки. Будто не мог поверить в то, что только что произошло. Юра прошёл мимо. Просто — мимо. Ни взгляда, ни сдержанной улыбки, ни удивления, ни даже вежливого «привет». Пустой, отрешённый взгляд — как будто они были незнакомыми людьми. Случайными прохожими в чужом городе. Дима сжал челюсть. Внутри поднялось что-то липкое, глухое — не злость. Обида. Он вдруг почувствовал себя чужим в этом месте, в этом времени, в самом себе. — Он… что?.. — попытался было спросить Настю, но слова застряли. Он не знал, как это объяснить. И не знал, что именно надо объяснить. Просто вдруг очень захотелось уйти. Быстро. Подальше. Он развернулся и, не попрощавшись, вышел из подъезда, словно спасающийся бегством. Настя стояла на месте, видя, как он идёт прочь, чуть ссутулившись, с руками в карманах и опущенной головой. Видела, как исчезает последняя надежда на случайное узнавание, на улыбку, на хоть какую-то искру. И вдруг поняла, что не может так просто отпустить. Она сорвалась с места почти бегом. Дима выскочил из подъезда, резко вдохнув холодный воздух. Сердце глухо стучало где-то в горле, а ладони были мокрыми. Он не понял, что только что произошло. Юра… прошёл мимо. Просто. Мимо. Ни взгляда, ни «привет». Как чужой. Как будто его не было никогда. — Что за чёрт… — пробормотал он себе под нос. Он сунул руку в карман куртки, нащупал смятый, почти пустой блок сигарет, достал одну. Зажигалка никак не хотела сработать — то ветер, то дрожали пальцы. С третьего щелчка пламя всё-таки вспыхнуло, и он поднёс его к кончику сигареты. Первый вдох оказался резким, обжигающим. Табачный дым скользнул в лёгкие, но не принёс облегчения. Только горечь на языке и ещё большее напряжение в груди. Он стиснул зубы, глядя на серые тротуары, покрытые тонким налётом инея. — Дима! — окликнула его Настя. Он вздрогнул, резко обернулся. Её голос прозвучал слишком громко на фоне глухого вечернего города. — Эй, ты куда? — она почти догнала его, запыхавшись, с тревогой в глазах. — А что мне оставалось? — устало бросил он, затягиваясь. — Он прошёл мимо, Настя. Даже не посмотрел. Что это вообще было? — Подожди… он… он просто… — Настя запнулась. Она тяжело выдохнула, скомкав слова. — Он не специально. Просто он… он не помнит тебя. Дима застыл. — Что? — У него амнезия, Дим. Сильная. Сотрясение. Его долго держали в больнице. Он правда не узнаёт… даже меня сначала не узнавал, а теперь... теперь только по мелочам вспоминает. Сигарета потухла от резкого ветра. Дима опустил руку с ней, глядя в пространство перед собой. Слова Насти звенели в голове, не вставая в смысл. — Не помнит?.. — прошептал он. — Вообще?.. Меня?.. Она молча кивнула. Он засмеялся. Глухо. Коротко. Почти в отчаянии. — Ну иронично, чёрт возьми. Я помню каждую его рубашку, каждую фразу, как он щурился, когда был злой… А он идёт мимо, будто я — просто мусор на тротуаре. Настя подошла ближе, но не тронула его. — Ему сейчас тяжело. Он и сам не свой. Я не знаю, что у него внутри… но я уверена, он чувствует, что что-то не так. Просто… пока не может вспомнить, что именно. Дима выкинул окурок в лужу, не отрывая взгляда от асфальта. — И что мне делать теперь? — Быть рядом. Если захочешь. Потихоньку… по чуть-чуть. И, может, он вспомнит. Дима стоял на месте, вжавшись плечами в ворот куртки. Табачный дым медленно растворялся в холодном воздухе, но не успокаивал. Внутри было сыро, как осенью в подвале — когда всё впиталось и уже ничем не высушить. Настя подошла ближе. Осторожно. Она выжидала, как будто надеялась, что он сам заговорит. Но он молчал. Не смотрел на неё. Не на здание. Ни на что. Он посмотрел в сторону улицы, затем — на Настю. Долго. Пусто. Без вопросов и без злости. Просто смотрел, как будто хотел что-то сказать, но передумал. Потом тихо, почти незаметно, развернулся. И пошёл прочь. Без слов, без оглядки. Просто ушёл, как человек, у которого вырвали кусок памяти — и никто не объяснил, как жить дальше. Настя осталась стоять на месте, не зная, звать ли его или просто отпустить. Шорох его шагов растворился во дворе. Остался только холод. И тишина.