11

Дима открыл глаза. Воздух стоял тяжёлый, пахло лекарствами, спиртом и чем-то ещё… металлическим. Повернув голову — медленно, как будто сам воздух сопротивлялся движению — он увидел девушку. Молодая, в синей майке под расстёгнутым медицинским халатом, она возилась с капельницей, даже не заметив, что он очнулся. Но стоило её взгляду скользнуть по его лицу, как она резко замерла. — Ох... — вырвалось у неё почти шёпотом, и она тут же уставилась в экран телефона, что-то быстро проверяя, будто боясь ошибиться. Потом — снова на него. Уже с другим выражением: настороженным, тревожным, но и облегчённым. — Вы меня слышите? Как вы себя чувствуете? — она шагнула ближе, склонившись, чтобы лучше видеть его лицо. Дима моргнул. Руки гудели тяжестью, словно налитые свинцом, в голове стоял туман, а каждый звук отдавался внутри черепа эхом. Он открыл рот, но голос прозвучал хрипло и чуждо: — Где… я?.. В глазах девушки мелькнуло сочувствие. Она, не отвечая, склонилась к прибору, что-то нажала, поправила подушку под его головой. Только теперь, когда взгляд уловил стерильные стены, серую стойку с капельницей, чужую постель и бледный свет из-за плотных штор, до Димы начало доходить. Больница? Почему он здесь? — Голова кружится? Тошнит? Боль где-нибудь есть? — мягко, но настойчиво спрашивала девушка, склонившись над ним. Голос у неё был спокойный, профессиональный, но в глазах читалась лёгкая тревога. Дима кивнул. — Руки… — хрипло прошептал он. — Ноют. И… гудит всё. — Это нормально, — кивнула она, одновременно проверяя пульс, смотря показатели на капельнице, поправляя какие-то датчики на его груди. — Вы были в медикаментозной коме. Организм восстанавливается. Ещё немного — и всё пройдёт. Он наблюдал за её движениями, почти не понимая, что происходит. Всё было как в тумане, будто он смотрел не своими глазами. Девушка еще раз проверила записи в телефоне, что-то отметила в листе у изголовья кровати и улыбнулась уголками губ. — Скоро к вам подойдёт ваш лечащий врач, — сказала девушка, чуть тише, проверяя всё ли в порядке с капельницей. — А пока... мы вас переведём. Там будет тише, без соседей. Отдохнёте. Она наклонилась, нащупала рычажок под кроватью и тихо нажала. Кровать, в которой лежал Дима, мягко дёрнулась, и он невольно зажмурился — будто каждый сантиметр движения отзывался гулом внутри черепа. Девушка легко задвинула тумбочку, отстегнула провода от монитора и аккуратно поправила простыню. — Поехали, — тихо проговорила она, словно извиняясь за беспокойство. Кровать плавно тронулась. Коридор встретил его рассеянным светом и пустотой. Плавный, еле слышный скрип колёс сливался с шорохом халата, с цокотом её обуви. Мимо проплывали одинаковые двери с табличками, серые стены, редкие посты медсестёр. Где-то вдалеке звякнул металл, хлопнула дверь, кто-то кашлянул. Он не шевелился. Глаза скользили по потолку, по висящим лампам, по кабелям в углу. Казалось, будто его везли не по больничному коридору, а через туннель между снами, и всё, что происходило, было неправдой. Отстранённой, как будто не с ним. Медсестра молчала. Только когда они завернули за угол и подошли к новой палате, она снова заговорила: — Здесь потише. Если что-то понадобится — нажмите на кнопку, хорошо? Он кивнул — почти незаметно. Кровать задвинули к окну. Там, за лёгкими занавесками, светилась серая муть. Небо или лампы с улицы — он не понял. Просто смотрел в ту сторону, будто пытаясь через ткань разглядеть хоть что-то знакомое, за что можно зацепиться. Дверь за ней закрылась мягко, и тишина снова накрыла его, как ватное одеяло. Сквозь полупрозрачные занавески не было видно почти ничего — лишь свет и смазанные очертания. Но он продолжал всматриваться, будто надеясь разглядеть что-то важное, понять, где он на самом деле. Сидел он так до того самого момента, пока дверь не открылась снова. Щелчок ручки был тихим, почти ласковым, но сердце Димы сжалось резко и больно, ударив где-то под рёбрами. Он не обернулся. Застыл, глядя в одну точку, туда, где должно было быть небо. Голос — такой знакомый, до боли, до ломоты в груди — прозвучал совсем рядом, словно во сне: —Привет... Пальцы у Димы дрогнули. Потом второй раз. Он сжал их в простыню — крепко, судорожно, будто только это держало его в реальности. Казалось, что ноги — чужие, ватные, несуществующие. Если бы он стоял, он бы просто рухнул. Он не обернулся. Не то чтобы не хотел, скорее просто не мог этого сделать физически. Будто бы что-то потусторонеее мешало. Всё внутри переворачивалось, будто мир снова начал рушиться. А может… он и не переставал? Этот голос… Дима мог бы отличить его даже сквозь шум города, сквозь сон, сквозь собственную боль. Саша. Дима едва заметно вздрогнул. Это странное, холодное чувство… Он уже знал это чувство. Оно пришло тогда же, когда в последний раз всё оборвалось. Вечером. Дома. Когда он сидел в ванной и вода постепенно становилась ледяной, тогда и силы вдруг ушли. Чувство было как падение в бездну. Теперь то же ощущение вернулось — только рядом сидел Саша. И от этого было ещё страшнее. Пальцы снова начали дрожать. Он сжал их, впившись ногтями в простыню, но даже ткань не спасала. Воздух в груди стал вязким. Мешал дышать. Он знал, что должен что-то сказать. Повернуться. Посмотреть. — Было холодно — вдруг прошептал Дима, почти не размыкая губ. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды, как будто он боялся нарушить хрупкое равновесие между тишиной и тенью. Сразу после его слов — едва заметное движение сбоку. Почти неощутимое, тонкое, как дрожание воздуха. Если бы не скрип стула, Дима бы и не понял, что Саша пошевелился. — Я… я пришёл сразу, — так же тихо, будто с трудом преодолевая что-то внутри себя, ответил Саша. В этих словах слышались оправданий, паника и волнение. Были и правда — уставшая, сбившаяся как дыхани. И в ней чувствовалась та самая дрожь, которая не отпускала ни одного из них. Молчание снова затянулось, но на этот раз — не гнетущее. Скорее, напряжённое и бережное, как плёнка, натянутая над чем-то очень хрупким. Дима всё ещё смотрел в занавеску. — Я не знаю, что сказать, — наконец выдохнул Саша. Голос прозвучал глухо, будто с чужих губ. — Всё звучит неправильно. Любые слова. Он замолчал. Не потому, что закончил — а потому что не мог больше. А Дима молчал в ответ. Он слышал каждое слово, ощущал их где-то в груди — будто чужой голос прикасался изнутри к тем местам, которые он прятал. Слишком давно. Слишком глубоко. — Я... я не знал, что с тобой происходит. Я видел, что тебе плохо, но... — он запнулся. — Я думал, ты справишься. Или что не так всё серьёзно. Или... сам не знаю, что думал. Молчание снова затянулось, но на этот раз — не гнетущее. Скорее, напряжённое и бережное, как плёнка, натянутая над чем-то очень хрупким. Дима всё ещё смотрел в занавеску. — Мне жаль, — Слова Саши повисли в воздухе, почти не дотянувшись до сознания. Саша поднялся. Дима услышал, как скрипнул стул — еле-еле, сдавленно. Он не видел, как тот двинулся, но чувствовал это: в теле стало пусто. Пространство рядом стало другим. В нём больше не было тепла. Даже молчаливого присутствия. Словно комната снова стала больничной. Одинокой. Чужой. Слова не складывались в прощание — ни у него, ни у Саши. Дима чувствовал это всей кожей: как тот стоит посреди палаты, не зная, куда деть руки, куда смотреть. Не зная, что теперь. — Я, наверное, пойду… — глухо сказал Саша. Звук был тихим, будто растворённым во внешнем мире, но внутри Димы всё оборвалось. Он не знал, почему так страшно это услышать. Будто эти слова — последний щелчок замка. Последняя ступенька вниз. Он сглотнул. Горло саднило. В груди что-то защемило — остро, неловко. Как будто сердце вдруг стало слишком большим, чтобы поместиться внутри. Он не повернулся. Не осмелился. Но почти неосознанно, прежде чем Саша успел дотянуться до двери, губы сами шевельнулись: — …приходи ещё, — выдохнул он. Едва слышно. И сразу же пожалел. Слово вырвалось слишком живым, слишком тёплым, слишком… слабым. Словно он показал что-то, что никто не должен был видеть. Он сжал пальцы сильнее, будто хотел взять его назад. Но было поздно. Тишина. Саша замер. Дима не видел этого, но чувствовал — слишком остро, будто напряжение воздуха изменилось. Он знал: Саша услышал. Тот стоял всё ещё где-то рядом, в той же точке, откуда прозвучали последние слова. Ничего не происходило — ни шагов, ни движений — и именно это отсутствие звуков становилось мучительней любого прощания. Дима чувствовал его нерешительность кожей, как лёгкое изменение давления в комнате. Как будто воздух между ними не хотел отпускать. Словно само пространство сдерживало момент, не давая ему развалиться на части. Он знал, что Саша ждёт. Не знал, чего ждал, и потому нечего и не сделал. Он только чуть сильнее сжал пальцы на одеяле, медленно, с напряжением — будто хватался за ткань, чтобы удержаться. Чтобы не выдать, как внутри всё дрожит. Не от боли — от чего-то более глубокого. Беспомощного. — Ладно… — прошептал Саша. — Я приду. Обязательно И тогда — шаг. Тихий. Едва различимый, но уверенный. Затем ещё один. Звук подошвы по линолеуму, мягкий поворот тела — всё это дошло до него искажённо, словно сквозь воду. Но каждое движение отзывалось внутри, как удары сердца. Щелчок дверной ручки. И снова — тишина. Дверь прикрылась почти неслышно. Он ушёл. Дима остался лежать в той же позе. Спина тянула от напряжения, пальцы всё ещё вцеплены в одеяло. Он не заплакал. Не сдрогнул. Просто смотрел в занавеску, где будто ещё держался отблеск того, кто только что сидел рядом. А потом пришла тишина. Такая, которая не лечит — а просто напоминает, что ты снова один. — Почему он пришёл?.. — выдохнул Дима одними губами, не в силах сдержать этот вопрос, разрывающий изнутри. Голос прозвучал глухо, почти неразличимо — как мысль, сорвавшаяся случайно. Но от этого не менее настоящая. — Почему не отвернулся?.. Он же мог… — слова путались, застревали в горле. — Столько меня терпит… А я ему что?.. Он чувствовал, как внутри всё начинает гореть. Не пламенем — а тем медленным, вязким жаром, что рождается от стыда и злости, направленных только в одну сторону — на самого себя. — Наверное… только мешаю… — прошептал он и зло прикусил губу, чтобы заглушить дрожь в голосе. Руки сами потянулись к лицу. Он закрыл глаза ладонями — резко, с усилием, будто хотел выжечь из памяти и Сашин голос, и своё «приходи ещё», и эту дурацкую слабость, от которой сейчас тошнило. Сжал так сильно, что в глазах сразу вспыхнули звёздочки — острая, ноющая боль, отдавшаяся в запястьях. Но он не отдёрнул рук. Наоборот — прижал крепче, будто хотел исчезнуть. Спрятаться. Не видеть ничего. Не существовать. Тишина в палате гудела, словно насмешка. А внутри грудной клетки — будто пустая коробка: эхом отдавался каждый вдох. И с каждым вздохом приходило только одно: «Зачем он вообще пришёл?..» Боль в руках отозвалась в голове резким, дергающим током — как будто что-то выстрелило изнутри, от запястий к вискам. Дима резко выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как всё тело напряглось. Он опустил руки на простыню. Пальцы были онемевшими, напряжёнными, будто ещё немного — и начнут сводить судорогой. Он попытался расслабить их. С трудом разжал. Медленно. Пальцы дрожали. Веки стали тяжелее. Глаза пекло. Он знал, что нельзя — знал, что стоит только закрыть их, и все образы нахлынут: занавеска, Саша, стул, его голос. Всё снова вспыхнет под веками, как негатив на плёнке. Но всё равно прикрыл их — всего на минуту. Просто чтобы эти чёртовы звездочки ушли, чтобы силуэт, стоящий в дверях, растворился. Просто — выдохнуть. Мир вокруг словно дёрнулся. Стало легче. Воздух плотный, но не такой враждебный. Звук в палате отдалился, как будто через стену. Или сквозь вату. Он не успел ничего осознать. Не понял, когда момент между «ещё здесь» и «уже нет» случился. Просто отключился. Тело вдавилось в подушку. Дыхание выровнялось. А мысли…разбежались во все стороны, как испуганный зверёк. Дима проснулся от неожиданного тепла на лице. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь неплотно задвинутую занавеску, мягко ложились на кожу. Ветер — едва уловимый, как дыхание, — шевелил край ткани. На мгновение показалось, что он не в больнице. Будто где-то дома, в утро, когда можно было ещё полежать, ничего не делая. Но запах — всё тот же: лекарственный, стерильный, чужой. И вместе с ним — ощущение тяжести в теле, которое сразу вернуло его в реальность. Рядом кто-то стоял. Дима с трудом повернул голову — мышцы шеи будто затекли. Возле кровати стоял мужчина лет сорока пяти. Крупный, с аккуратной короткой бородой и строгим лицом, в белом халате. В руках он держал медицинскую карту, просматривал записи, перелистывал страницы. Когда он заметил, что Дима открыл глаза, чуть кивнул и заговорил спокойным, низким голосом: — Доброе утро. Как самочувствие? Дима хотел ответить «нормально», но слово застряло. Горло пересохло, язык не слушался. Он лишь хрипло пробормотал: — Терпимо. Мужчина, кажется, был доволен и этим. Закрыл карту, посмотрел на Диму поверх очков. — Хорошо. Сегодня мы начнём с анализов. Сейчас подойдут медсёстры, возьмут кровь. После этого завтрак. В час дня у вас консультация с психиатром. Последнее слово отозвалось неприятным холодком в груди. Психиатр. Слово будто тяжело звякнуло, ударилось где-то внутри. Дима на секунду зажмурился. Мысли разлетелись: Зачем?.. Что он скажет?.. Будут ли спрашивать о том, о чём я не хочу говорить?.. Всё это уже чувствовалось как допрос, как будто придётся снова оправдываться. Объяснять. И всё равно — никакие слова не будут правильными. Он хотел домой. Слишком сильно. Так сильно, что сердце сжалось. Хотел проснуться в своей комнате, сесть на край кровати, закурить сигарету у окна. Хотел слышать шум улицы, а не этот гул аппаратов. Хотел уйти подальше от белых стен, от взглядов, от людей в халатах. Но всё это — недосягаемо. Здеь врач решал, что ему нужно. Оставшись один, Дима долго лежал, глядя в потолок. Мысль пришла неожиданно — простая, резкая: закурить. Будто само тело вспомнило, что должно быть движение — привычное, успокаивающее. Он представил запах табака, первую затяжку, лёгкий дым, который остаётся в лёгких и немного давит. Чем дольше думал об этом, тем сильнее хотелось. Мысль крутилась навязчиво, снова и снова, как раздробленная в щи пластинка. В дверь постучали. Медсестра — молодая, в маске, с тёплым, но чуть усталым взглядом. Она подошла к кровати, мягко взяла его руку. — Нужно снять бинты, — сказала спокойно. Дима невольно напрягся. Ткань отлеплялась медленно, осторожно, и то, что оказалось под ней, было слишком правильным. Слишком ровные швы, линии, пересекающие кожу. От этого становилось ещё хуже — не просто больно, а страшно. Будто всё это сделали не с ним, а с чужим телом, но он почему-то ощущал каждый сантиметр. Когда она достала иглу, он уже почти перестал дышать. Грудь сжалась, пальцы дрогнули. Смотреть на это было невозможно. Он запрокинул голову, вцепился взглядом в потолок. И тут же — мысли о Саше. Что он делает сейчас? Спросил ли кто-то его о той ночи? Переживал ли он по-настоящему? Или просто сказал «я пришёл сразу» только для того, чтобы успокоить меня?.. Эти вопросы роились, давили, гнали куда-то вглубь. Он даже не заметил, как всё закончилось. Как игла исчезла, как кровь уже в пробирке, как медсестра убрала инструменты. Только в какой-то момент понял — на руках ничего нового не завязано. Ни повязки, ни бинта. — А… почему? — хрипло спросил он, сам не веря, что решился. Медсестра посмотрела на него поверх маски и чуть улыбнулась уголками глаз: — За живым телом нужно наблюдать, а не прятать его. Пусть руки дышат. Дима молча кивнул, хотя внутри всё сжалось ещё сильнее. Завтрак в палату ему так и не принесли. Сказали, что нужно идти самому в столовую. Дима вышел в коридор — длинный, слишком светлый, пахнущий смесью хлорки и чего-то ещё… больничного, металлического. Он остановился, не понимая, куда идти. — Эй… — обратился он к парню лет двадцати, что стоял у окна с телефоном. — Подскажи… столовая где? Тот обернулся, улыбнулся как-то по-доброму, будто разговорить хотел: — О, я как раз туда иду. Пойдём, покажу. И прежде чем Дима успел что-то сказать, парень привычным движением взял его за руку, чуть потянув за собой. Шёл вприпрыжку почти, что-то оживлённо рассказывал — про расписание, про то, что лучше брать, что не стоит. Дима слушал вполуха, больше следил за тем, как каждый шаг отдаётся в руках. Только когда они спустились на первый этаж и вошли в столовую, парень заметил его лицо — кислое, напряжённое, будто от любого движения тошнило. Он машинально посмотрел вниз, на свою ладонь, и заметил под пальцами чужую кожу — неровную, с тёмными швами, будто вросшими в живое тело. Парень замер, побледнел, резко отдёрнул руку. — Чёрт… извини, я… я не заметил… — забормотал он, виновато смотря в сторону. — Прости, пожалуйста. Дима ничего не ответил. Лишь слегка пожал плечами, будто отмахиваясь. Но внутри всё жгло. Не от боли — от того, что его глаза снова наткнулись на эти шрамы. Столовая встретила шумом посуды, гулом голосов и запахом каши, перемешанной с чем-то сгоревшим. Дима взял поднос, как все, сел за крайний столик. Еда на тарелке выглядела одинаково серой — каша, кусок хлеба, варёное яйцо. Он ковырял её ложкой, не чувствуя вкуса. В голове же всплыли совсем другие запахи — кухня у них дома, пригоревшие макароны, запах жареного масла. Саша тогда стоял рядом, учил его, смеялся над кривыми движениями ножа. «Ты сейчас сам себе пальцы отрежешь, а не лук порежешь», — говорил он и всё равно терпеливо поправлял. С каждым разом выходило лучше. Иногда даже съедобно. И как же светились глаза Саши, когда у Димы хоть что-то удавалось. Он трепал его по волосам, улыбался до ушей и говорил: «Горжусь тобой, Дим». От этих воспоминаний стало больно — будто что-то инородное сжало горло. Он поднял глаза и заметил, что тот парень, который привёл его сюда, сидит напротив. Не ел — только смотрел на него, слишком пристально. Дима непроизвольно отвёл взгляд, но через секунду поймал себя на том, что смотрит обратно. — Ты меня вообще слушаешь? — парень наклонился вперёд, чуть улыбнувшись, но не насмешливо — скорее с интересом. — Эм… да, — глухо ответил Дима, хотя даже не знал, о чём шла речь. Парень кивнул, словно этого ответа было достаточно, и сказал: — Я, кстати, Сева. Дима кивнул, чуть отодвигая тарелку. — Дима. Сева улыбнулся шире, будто этого ответа было вполне достаточно, и наконец взялся за свою еду. За завтраком Сева говорил много — рассказывал, как сюда попал, о каких-то курсах, о том, что любит и не любит. Дима слушал, но большая часть слов просто скользила мимо. В памяти остались только мелочи — почему Сева здесь оказался и что его вообще сюда привело. Всё остальное терялось, растворялось в шуме столовой и собственных мыслях. — Съешь хотя бы немного, — посоветовал Сева, кивая на тарелку Димы. — До обеда больше ничего не дадут, будешь голодным. Дима кивнул, почти автоматически, медленно ковыряя кашу ложкой. Мысли опять возвращались к Саше, к тому, как он трепал его по волосам и гордился каждым маленьким успехом. Слова Севы звучали фоном — полезными, но не способными вытеснить эти воспоминания. Он еле заметно поджал губы, пытаясь заставить себя хотя бы немного поесть, понимая, что другого выхода сейчас нет. Когда они шли по коридору, Дима невольно осматривался. Свет, стены, двери — всё казалось слишком ровным, слишком чужим. Вдруг взгляд упал на полупрозрачную стеклянную комнату, где за стёклами мелькали силуэты. — Это что? — спросил он тихо. — Курилка, — быстро ответил Сева. После этих слов Дима свернул за угол, а Сева остался один. Внутри уже находились несколько человек — пациенты разных возрастов, кто-то сидел, кто-то стоял у стены, все курили. Аромат табака был резким и непривычным, но как-то сразу знакомым. Дима присел рядом с девушкой примерно своего возраста. Она спокойно курила, держа сигарету между пальцами. Он замер на мгновение, наблюдая за тем, как пламя зажигалки вспыхивает, как дым медленно поднимается. — Дашь сигарету? — спросил он тихо. — И зажигалку, — добавил он. Девушка посмотрела на него с лёгкой брезгливостью, но вытащила сигарету и передала зажигалку. Первый вдох… тяжёлый, резкий. Дым сдавил лёгкие, но сразу же принес физическое и немного морального облегчения. Всё напряжение, которое скапливалось за дни, будто выдохнулось вместе с дымом. Сердце перестало колотиться так сильно, мышцы немного расслабились, а голова, наконец, успокоилась. Он затянулся ещё раз, ощущая, как маленькая искра привычного привычного ритуала возвращает хоть каплю контроля над собой. Сигарета быстро кончилась, и, сидя в курилке, Дима почувствовал пустоту. Пасивное курение не приносило того облегчения, которое он искал. Он выдохнул последний клубок дыма и тяжело вздохнул. Понимая, что нужно возвращаться, он встал и пошёл обратно в палату. В комнате он лёг на кровать, уставившись в окно. Солнечный свет играл на занавеске, ветерок снова шевелил её край. Он пытался успокоиться, но мысли не отпускали. Через какое-то время в палату вошёл врач. Спокойно, но с деловым видом сообщил: —У вас скоро приём у психиатра. Пожалуйста, пройдёмте со мной. Дима поднялся, медленно собрался, чувствуя тяжесть в груди. Они шли по коридорам, мимо палат, кабинетов, комнат для отдыха и каталок. Всё вокруг кбыло чужим — каждый шаг отдавался в теле, заставляя сердце стучать быстрее. Наконец они подошли к кабинету, возле которого стояло несколько лавочек. Врач остановился и сказал: — Сюда. Дима остался один. Страх повис в воздухе — густой, тяжёлый, почти осязаемый. Он сел на лавочку, перебирая пальцы, стараясь не смотреть вниз. Швы на руках… он пытался скрыть их, как мог, обхватив запястья чуть выше. На соседних лавочках сидела девушка, погружённая в телефон, и небольшая группа подростков, громко разговаривавших между собой. Дима наблюдал за ними из угла глаза, не в силах участвовать. Через минуту из кабинета вышел мужчина, за ним молодой парень, не сильно старше Димы. Парень быстро свернул за угол, а мужчина остановился, посмотрел на список возле двери и громко обратился: — Комаров, проходите! Дима вздрогнул. Страх в груди сжался ещё сильнее. Он медленно встал, сжимая ладони так, чтобы швы были скрыты, и сделал шаг вперёд к двери. Дима медленно переступил порог кабинета. Внутри было тепло, светло и тихо. Уютно. Стоял приятный запах ванили и каких-то женских духов. Мужчина, сидевший уже за столом, улыбнулся. — Здравствуй, Дима, я психиатр, меня зовут Андрей. Проходи, садись. Дима опустился на стул, ещё немного сжимая руки на коленях, но швы уже не казались такими важными. Он слушал, стараясь дышать ровно. — Начнём с простого, — сказал Андрей, улыбаясь спокойно. — Расскажи немного о себе. Что тебе нравится в погоде? Тёплое солнце или снег? — продолжал Андрей, легко меняя тему. — Тёплое солнце, — ответил Дима без колебаний. — Люблю, когда светит, можно гулять. — А ты веришь в Бога? — осторожно спросил психиатр. Дима отрицательно покачал головой. —Я не думаю, что если бы Бог существовал, он бы так жестоко обходился с некоторыми людьми… —Понятно — Одобрительно покивал Андрей — Дима, ты не против если я буду записывать всё? Он не понимал для чего это, но притивиться не стал, а иногда и старался подсмотреть, что же врач там записывает. — А как проводишь утро обычно? Что делаешь первым делом, когда просыпаешься? — Иду на кухню и курю — сказал Дима. — Готовлю кофе или завтрак, если есть настроение. Иногда просто сижу у окна. — Есть ли что-то, что тебя пугает или тревожит прямо сейчас? Дима глубоко вдохнул. — Наверное… воспоминания о прошлом, о том, что было дома. И…страшно остаться одному. — Это естественно, — кивнул Андрей. — А есть ли место или занятие, которое даёт чувство спокойствия? — Курение, — тихо сказал Дима и чуть улыбнулся. —Можно подумать, выдохнуть. — Хорошо. А что приносит радость? — спросил психиатр, опираясь на стол. — Стримы… готовка, когда получается, когда кто-то радуется вместе со мной… — Дима замялся, но добавил: — Например, друг… он иногда хвалит. — Понятно. А есть что-то, что ты хотел бы изменить прямо сейчас? — вопрос прозвучал мягко, не требуя ответа. — Наверное… чтобы меньше волноваться, — тихо сказал Дима. — Чтобы всё казалось проще. — Это реально, — сказал Андрей, улыбаясь. — Мы будем работать над этим вместе. С каждым вопросом, с каждой открытой репликой Дима чувствовал, как напряжение постепенно уходит. Сердце перестало колотиться, плечи опустились, руки расслабились. —Чем любишь заниматься, когда есть свободное время? Дима задумался. —Саша иногда учит готовить..иногда мы вместе стримим.. разговариваем часто. —Это твой друг? Сначала Дима непонимающе посмотрел на доктора, а после вспомнив, что говорил размыто, быстро закивал. —Да. Он приходит меня проведать иногда — сказал Дима. Внутри стало чуть теплее от воспоминания. Но…                — А почему ты оказался здесь? — тихо спросил психиатр, но в его голосе не было упрёка, только интерес. Дима почувствовал, как сердце слегка подпрыгнуло, ладони стали холодными. Внутри что-то сжалось — смесь стыда, тревоги и нежелания открывать слишком много. Словно одна только мысль о том, чтобы рассказать, уже давила на грудь. Он отвёл взгляд, скользнул глазами по столу, пытаясь зафиксировать точку, на которой можно сосредоточиться, чтобы не смотреть в глаза врачу. Чтобы случайно не заплакать. — Я… просто… — начал Дима, но слова застряли. Он глубоко вдохнул, снова посмотрел в пол, стиснул губы. — …не знаю… — выдохнул глухо, почти шёпотом. Слово прозвучало скомкано, неуверенно, будто сам Дима не до конца понимал, как сформулировать свои мысли. Оно отозвалось в груди тяжёлым эхом, и на мгновение ему захотелось исчезнуть, раствориться, спрятаться за стулом или за дверью. Психиатр лишь кивнул, не спеша, спокойно, позволяя паузе заполнить пространство. Это немного ослабило напряжение — ведь никто не торопил и не требовал больше слов. — Твой врач сказал мне, что когда тебя доставили в больницу, тебе пришлось накладывать швы на руки, — сказал психиатр спокойно, не осуждая. Дима почувствовал, как в груди снова что-то сжалось. Сердце стало биться чуть быстрее, пальцы невольно сжались на коленях. Ладони вспотели, а швы, о которых только что напомнили словами, будто снова зазвенели в памяти. Он скользнул взглядом по столу, не поднимая глаз, стараясь спрятать руки. — Да… — выдохнул тихо, скомкано, глухо. Слово застряло, будто в горле был узел. — Это… пришлось… Он замялся, пытаясь продолжить, но не смог. Внутри стоял тяжёлый, давящий страх — не от боли, а от того, что придётся обсуждать, проговаривать то, что ему ещё не хочется признавать. Психиатр сидел спокойно, наблюдал, позволял паузе растянуться. Это немного ослабило напряжение. Дима глубоко вздохнул, пытаясь немного успокоиться, но внутри всё ещё звенела тревога. — Я вижу, тебе неприятно об этом говорить, — врач чуть наклонился вперёд, голос его оставался спокойным. — Но всё же хочу спросить: откуда у тебя такие глубокие порезы? Это было случайно или ты сделал это осознанно? Дима замялся. Взгляд уткнулся в свои колени, плечи чуть дёрнулись. Он сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. — …Сам, — выдавил он почти шёпотом. Доктор кивнул, никак не комментируя. — Понимаю. Скажи, раньше у тебя бывали такие мысли? Что-то похожее, попытки причинить себе вред? Дима сглотнул. В голове зашумело, перед глазами будто мелькнули обрывки воспоминаний — его руки, ночи без сна, бессильная злость. Он не хотел говорить, но молчание казалось ещё тяжелее. — Иногда… — нехотя сказал он. — Но… не так. Не до конца. Просто царапал. — То есть раньше это было меньше, а сейчас стало сильнее? — мягко уточнил врач. Дима чуть заметно кивнул. — Да. — А как ты обычно справляешься со стрессом? Что ты делаешь, когда становится трудно? — врач слегка склонил голову, показывая внимание. Дима прикусил губу. Внутри сразу поднялись мысли о Саше — как тот отвлекал его разговорами, смеялся, заставлял готовить, обнимал, когда становилось совсем невыносимо. — Иногда… с другом разговариваю. Иногда курю… Раньше пил — он говорил обрывисто, но чуть свободнее, чем раньше. — Это помогает? Дима пожал плечами. — С ним… да. Сигареты — не очень. Врач снова кивнул, не настаивая, но внимательно фиксируя каждое слово. — Хорошо. Это важно, что ты знаешь, что именно помогает. Мы ещё поговорим об этом, ладно? Дима осторожно взглянул на него, и в груди стало чуть легче. В кабинете повисла тишина. Она тянулась мучительно долго, будто воздух стал гуще и тяжелее. Часы на стене тихо тикали, каждую секунду будто вбивая гвоздь в утомлённое сознание. Дима уставился в пол, в его голове всё перемешалось — недавние слова врача, обрывки воспоминаний о ночи, запах больничного коридора, лицо Саши. Он чувствовал, как пальцы сами собой цепляются друг за друга, лишь бы чем-то заняться. Доктор какое-то время внимательно наблюдал за ним, а потом наконец произнёс, ровно и спокойно: — Чего ты хочешь? У Димы внутри что-то дрогнуло. Такой простой вопрос, но ответить оказалось трудно. Сердце ёкнуло, дыхание стало чуть громче. Он подумал о сигарете, о тишине своей комнаты, о Саше, который мог бы просто сидеть рядом… но всё свелось к одному. Он поднял глаза, полные усталости и какой-то детской беззащитности, и глухо ответил: — Домой. Врач чуть кивнул, будто ожидая именно это. Врач сделал паузу, словно подбирая слова. Его голос прозвучал спокойно, но слишком прямо: — Когда ты порезал себе руки… тебе это помогло? Дима вздрогнул. Он не ожидал, что вопрос будет таким прямым. На секунду показалось, будто стены кабинета приблизились, воздух стал душным. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал. Несколько раз открыл рот, но слова застревали где-то в горле. — Не знаю… — выдавил он наконец, глухо. — Наверное, нет. Доктор кивнул, не перебивая, и спустя пару секунд задал следующий вопрос: — Что случилось перед тем, как ты это сделал? У Димы в груди болезненно кольнуло. Глаза сами метнулись к окну — там, за стеклом, мелькали верхушки деревьев. Он хотел спрятаться за этим видом, убежать от вопроса. В голове мелькнул Саша, его слова, его руки, но вспоминать ту ночь всё равно было тяжело. — Просто… всё навалилоси и…я не выдержал, — пробормотал он, еле слышно. Доктор чуть подался вперёд. — Что ты чувствовал тогда? Дима закрыл глаза. Слова, которые рвались наружу, были обрывочными и резкими, как сама боль в ту ночь. — Словно… всё вокруг давило. Хотелось остановить это. Хоть как-то… вырубить. Чтобы тишина. Чтобы ничего. Он снова замолчал, будто проговорил лишнее. Врач не стал сразу задавать новый вопрос — только кивнул, позволяя Диме перевести дыхание. Врач помолчал ещё немного, внимательно глядя на него. Голос его прозвучал тише, чем раньше, почти осторожно: — Ты хотел умереть? Словно кто-то резко сорвал плёнку с ушей — вопрос прозвенел внутри слишком ясно и слишком прямо. Дима дёрнулся, будто его ударили. Сухо сглотнул, отвёл взгляд вниз, на свои колени, на руки, что непроизвольно дрогнули. Он хотел ответить сразу, но язык будто прилип к нёбу. Несколько секунд слышалось только его прерывистое дыхание. — Я… — он зажмурился, не в силах выдержать тяжесть прямого взгляда. — Не думаю… —Я просто хотел, чтобы всё закончилось. Чтобы больше не было так тяжело, — тихо добавил он, уже почти шёпотом. Врач слегка кивнул, давая понять, что услышал, и тишина вновь накрыла кабинет, но теперь она казалась не такой удушающей, как раньше. — Я смогу поехать домой? — Дима резко поднял взгляд, глаза блестели тревогой и надеждой. Голос дрожал, но в нём слышалась настойчивая просьба, почти мольба. — Я больше так не буду! Он торопился, слова срывались, будто если остановиться хоть на секунду, врач успеет отказать. — Мне нужно домой… — почти умоляюще добавил он, пытаясь выговорить всё разом. — Там… там Саша. Он ждёт меня. Я… правда, я не буду больше. Обещаю. Он сжал пальцы до боли, как будто силой хотел удержать обещание, сделать его материальным. Голос сорвался, стал слишком тонким, слишком искренним. Казалось, всё внутри него сжалось в один крошечный огонёк надежды: только бы врач поверил, только бы выпустил. Врач не перебивал, внимательно слушая, давая Диме договорить до конца. Лишь потом, чуть наклонив голову, спокойно спросил: — А что ты будешь делать, если снова станет так же тяжело, как в тот раз? Дима замешкался. Слова врача больно ударили по голове — будто спросили то, о чём думать не хотелось совсем. Он отвёл взгляд в сторону, пальцы заскользили по колену, цепляясь за ткань больничной пижамы. Врач склонился над тетрадкой, что-то тихо записывал, давая время. — Я… не знаю, — наконец выдавил Дима, едва слышно, словно боялся, что сам себя услышит. — Наверное… постараюсь потерпеть. Может… позвоню Саше, если получится. Или просто… лягу спать, чтоб не думать. Он осёкся, плечи чуть дёрнулись, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. — Но я не хочу… — он тихо втянул воздух и закончил коротко, глухо: — Не хочу, чтоб было как тогда. Врач снова поднял на него взгляд, задержался, будто проверяя, насколько эти слова искренние, а потом медленно кивнул. Врач отложил ручку, всмотрелся в Диму, будто взвешивая каждое его слово. — Ты доверяешь себе в этом обещании? — спросил он спокойно, без нажима, но так, что в груди у Димы всё сжалось. Дима резко поднял глаза, а потом снова уткнулся в пол, пальцы дрожали. — Я… я не знаю, — прошептал он. — Я стараюсь верить. Но иногда всё равно страшно. Он закусил губу, потом осмелился тихо добавить: — А… если бы это были вы? Что бы вы сделали на моём месте? Врач чуть качнул головой, не сразу отвечая. — Я бы постарался не оставаться с этим один. Искал бы рядом тех, кто может поддержать, — наконец сказал он, глядя прямо в глаза. — Даже если это один человек. Дима сглотнул, внутри неприятно сжалось. Врач снова пролистнул записи, потом заметил: — Знаешь, я обратил внимание… ты очень часто упоминаешь Сашу. Ни родственников, ни других друзей, только его. Он поднял взгляд. — Это важно. Расскажи мне… кто он для тебя? Почему именно он так часто приходит в твои мысли? Дима нахмурился, не сразу понимая, как ответить. Слова врача будто подсветили то, от чего он сам старался уходить. Дима замер, будто врач внезапно поймал его на чём-то личном. Несколько секунд он только смотрел в пол, в окно и делая вид, что вопрос пролетел мимо. — Ну… — начал он неуверенно, но голос прозвучал глухо и неровно. — Просто… он рядом всегда был. Он облизнул пересохшие губы и украдкой посмотрел на врача, будто проверяя, можно ли дальше говорить. — Когда совсем плохо… — продолжил Дима чуть тише. — Он приходит. Слушает. Даже если я молчу. Может просто сидеть рядом. Он вдруг чуть улыбнулся сам себе: — Иногда заставляет есть, говорит, что я слишком худой… или… учит готовить. Я не умею, но он… хвалил меня, говорил, что гордится. Глаза Димы стали влажными, он быстро моргнул, пытаясь это скрыть. — И… когда я думаю о доме, о том, что всё может стать нормально… я думаю о нём, — признался он сдавленным голосом. — Больше ни о ком. Он осёкся, будто сам испугался сказанного. Плечи напряглись, пальцы сильнее вцепились в ткань брюк. — Просто… он друг. И всё. — добавил он поспешно, будто пытался поставить точку. Но слова уже прозвучали — слишком искренне, чтобы врач не уловил в них большего, чем "просто друг". Врач чуть приподнял бровь, оторвавшись от своих записей. Его взгляд смягчился, он уже не выглядел сухим и отстранённым, скорее внимательным. Он слегка наклонился вперёд, положив ручку на колено, чтобы не отвлекаться на записи. — Он для тебя — что-то большее? Не обязательно в романтическом смысле. Я имею в виду: опора, человек, без которого трудно представить свою жизнь. Дима поёжился, будто врач вскрыл что-то, чего касаться не хотелось. Он уставился в пол, не решаясь поднять глаза. — …Не знаю, — выдохнул он глухо. — Просто… без него всё хуже. Врач кивнул, не настаивая. — И это нормально, — сказал он мягко. — Иногда один человек может заменять целый мир. Но именно поэтому нам важно понять: что будет с тобой, если его вдруг рядом не окажется? Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Дима сжал пальцы, ногти болезненно впились в ладони. Он боялся даже представить, что будет, если Саши не окажется рядом. В груди сразу поднималась липкая пустота, похожая на ту, из-за которой он и оказался здесь. — Я… не хочу думать об этом, — наконец пробормотал он, с трудом сглотнув. Врач внимательно посмотрел на него, какое-то время молчал, потом сделал запись в тетрадке и положил ручку на стол. Его голос стал более собранным, будто он подошёл к заключению: — Дима, я понимаю твоё желание вернуться домой. Это естественно. Но я должен быть уверен, что ты справишься. У нас есть два пути. Он развернулся к нему полностью, чтобы каждое слово звучало чётко: — Первый: я подписываю бумаги, и тебя отпускают домой. Но при условии, что раз в неделю ты будешь приходить сюда на приём, чтобы мы видели твой прогресс. — Второй: ты остаёшься здесь ещё на две недели. Мы продолжаем наблюдение, и тогда мне будет спокойнее за твоё состояние. Он сделал паузу, давая Диме переварить услышанное. — Выбор за тобой. Но подумай не только о том, чего хочешь прямо сейчас, а и о том, что действительно поможет тебе не возвращаться туда, с чего всё началось. — Можно подумать до вечера? — спросил Дима тихо, чуть напряжённо, словно боялся услышать отказ. — Конечно, — спокойно ответил Андрей. — Буду ждать тебя после ужина с окончательным решением. Он встал из-за стола, подошёл к двери и мягко её открыл. Дима встал, слегка сутулившись, и осторожно пошёл к выходу. Сердце слегка колотилось, но было легче, чем внутри кабинета. — До свидания, — сказал он, глядя на врача. — До свидания, — улыбнулся Андрей. — Мы чуть задержались, сейчас обед. Они молча вышли из кабинета и направились в столовую. Дима шёл рядом, слегка отворачивая взгляд от окружающих, обдумывая предстоящее решение. Коридор казался длиннее обычного, каждый звук отзывался в голове громче. Когда они вошли в столовую, Дима сразу заметил знакомую фигуру. Сева увидел его и, не раздумывая, подбежал: — Привет! — воскликнул он, улыбаясь. — Рад тебя видеть! Дима слегка улыбнулся в ответ, удивляясь, как просто и естественно иногда может быть внимание другого человека, и почувствовал маленькое облегчение, что здесь его кто-то ждёт. Обед оказался, в принципе, вкусным. Еда была простой, но хорошо приготовленной — суп тёплый, хлеб мягкий, немного солёный салат. Дима ел не торопясь, стараясь прочувствовать каждый кусок, хотя мысли всё ещё возвращались к врачу и предстоящему решению. Сева говорил что-то рядом, но Дима ловил лишь отдельные слова, обдумывая свои ощущения после кабинета. После еды он вернулся в палату и, уставший от напряжения, лёг на кровать. Теплый солнечный свет просачивался сквозь занавески, успокаивая и заставляя веки непроизвольно закрываться. Дима быстро погрузился в сон, позволяя телу и мозгу отдохнуть. Проснулся он от лёгкого стука в дверь. Сердце чуть подпрыгнуло. Он с удивлением, но и с мгновенным облегчением понял, что это кто-то пришёл. Через мгновение в комнату вошёл Саша. — Привет, — тихо сказал Саша. — Я принес твои вещи. Дима на мгновение замер, потом осторожно сел на кровати, не веря своим ушам, и почувствовал, как внутри что-то теплеет, будто холод и тревога, что копились весь день, немного отступили. Дима чуть кивнул, глаза опущены. Сердце билось быстрее, но он не решался поднять взгляд. Саша вздохнул, замолчал на мгновение, будто подбирал слова. — Я здесь, — сказал он наконец. — Когда хочешь — можешь говорить или молчать. Просто… я рядом. Дима повернул голову чуть сильнее, и в его глазах мелькнула искра, которую Саша давно не видел. Он снова уткнулся взглядом в руки, нервно перебирая пальцы. — Ко мне приходил психиатр, — тихо начал Дима. — Сказал, что я могу ехать домой, но… при одном условии — один раз в неделю я должен буду приходить на обследование. Чтобы следили за мной. Он глубоко вздохнул, пальцы ещё быстрее запутались. — Но я сам не знаю… — продолжил Дима. — Мне неясно, стоит ли оставаться здесь ещё на месяц или лучше ехать домой. Страшно и то, и другое. Он наконец поднял глаза — всё ещё полные тревоги и неопределённости, — и снова отвёл взгляд в сторону, будто пытался спрятаться за собственным молчанием. — Всё слишком сложно, — прошептал он — Я не знаю, что делать. Саша наклонился ближе, осторожно коснувшись плеча Димы: — Слушай, я понимаю, что тебе страшно. И я не могу сказать, что знаю, что лучше. Но могу помочь тебе, чтобы ты не оставался один. Вместе будем проходить обследования, и если что-то пойдёт не так — я рядом. Дима молча слушал, ощущая, как его пальцы постепенно замедляют дрожь. — Если решишь ехать домой — я помогу устроить всё так, чтобы тебе было спокойно и комфортно. А если захочешь остаться — тоже не отступлю. Мы разберёмся вместе, — продолжил Саша, слегка улыбаясь. Дима поднял глаза и встретился с ним взглядом. — Ты не один. Никогда не был и не будешь. — Знаешь… я думаю… что хочу попробовать ехать домой. Понимаю, что это риск. Но… мне кажется, остаться здесь ещё на месяц — значит просто прятаться. Я хочу попытаться жить, а не ждать, когда всё станет лучше само собой. Но… очень хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы я не чувствовал себя одиноким в этом. Если что-то пойдёт не так … Саша сжал его руку: — Кстати… сегодня выпал первый снег. Я вышел из дома — а всё уже белое. Тротуары, крыши, даже ветки деревьев припорошило. Очень красиво. Ты бы точно заценил. — Снег?.. — удивлённо пробормотал Дима. — Я даже не заметил… Спал всё это время… — Эй. Я как раз пойду домой чуть позже — всё тебе сфоткаю. Каждый угол, каждую скамейку. Даже если снег уже подтает — я найду тебе самый белый двор.. Дима чуть усмехнулся, но потом резко сел. — Саша… А сколько я… Сколько я был в отключке? Саша нахмурился, но ответил честно: — Четыре дня, Дим. Дима кивнул, опустив глаза, словно примеряя на себя эту правду. — Четыре дня… — почти шёпотом повторил он. — А у меня такое чувство, что я там был куда дольше. Как будто не мог выбраться... ниоткуда. Саша просто сел ближе, плечи почти касались. Любые слова теперь были лишними. — Ты тогда…ты сильно испугался? — тихо спросил Дима. — Очень, — кивнул Саша. — Я… просто открыл дверь. А ты лежал там. Не двигался. Я пытался звать, но… я думал, что потеряю тебя. Дима слегка качнул головой, вздохнул и посмотрел в глаза Саше. Он лёгким движением сжал его плечо — не как укор, а как напоминание: он здесь. — Мы скоро поедем домой. И мы всё начнём с начала — тихо сказал Саша. Дима молча кивнул. — Мне пора, — тихо сказал Саша, вставая со стула. — Завтра утром приду. А потом у меня ночь на смене. Дима кивнул, слегка сжав губы. Не решаясь сказать что-то, он позволил Саше наклониться и аккуратно обнять его. Сначала напрягся, но потом тихо ответил, обнимая в ответ. — Не забывай про фотки, ладно? — Дима попытался улыбнуться. — Конечно, — кивнул Саша. — Будет тебе персональный фоторепортаж из зимней сказки. Дима снова посмотрел в окно, где темнело, и впервые за долгое время внутри что-то мягко согрелось. После того как Саша ушёл, Дима ещё несколько минут сидел на кровати, держа телефон в руках. Он открыл мессенджер и увидел первые фотографии — снежные крыши, припорошенные тротуары, блестящие от инея ветки. Снимки шли один за другим, маленькая зимняя сказка разворачивалась прямо перед глазами. Дима улыбался, даже тихо посмеиваясь, ловя каждый кадр — словно Саша делился с ним кусочками мира, который он сам почти не видел. Через некоторое время Дима поднялся, взял телефон в руку и направился в столовую. На часах было уже семь вечера. Ужин оказался скучным и пресным; Дима еле притронулся к еде, и вскоре вернулся обратно в палату, не удержавшись, чтобы не пожаловаться Саше в переписке: «На ужин дали какую-то дресню». Внутри возникло лёгкое раздражение, смешанное с тоской, но он продолжил смотреть фотографии, которые продолжали приходить. Позже, ещё перед тем как лечь, Дима решил обсудить с врачом свой вариант — поехать домой. Он подошёл к кабинету Андрея и сказал: — Я хочу домой. Врач кивнул и ответил, что сначала поговорит с лечащим врачом Димы, а потом сообщит решение. После этого он ушёл, оставив Диму ждать. Время шло, а с того момента, как Саша пришёл домой, он больше не отвечал. Дима сначала проверял телефон, но после нескольких минут молчания сделал вывод, что друг уже уснул. Он сам почувствовал усталость, глаза начали слипаться, и он решил лечь спать, держа телефон рядом, с лёгкой улыбкой, всё ещё просматривая последние зимние фотографии. В палате стало тихо. Внутри Димы было спокойнее — хоть маленькая, но настоящая связь с Сашей помогала ему чувствовать себя не совсем одиноким.