1.

Secrets I have held in my heart Are harder to hide than I thought Maybe I just wanna be yours? I wanna be yours, I wanna be yours…       Работяга, турборусич, мальчик из деревни, который смог. Счастливая семья, стабильная жизнь, уважение и любовь фанатов. А потом появляется она — и все идет крахом.       Олесю хотелось брать. Прямо сейчас взять и выбить всю дурь из нее. Разодрать ей плоть, раскинуть в стороны ребра и наконец стянуть с нее эту жеманность и наивную глупость, посмотреть — какая же она изнутри?       Дима не знал точно, что его все-таки так сильно зацепило — неземная красота и харизма или эта нераскрытость, образ наивной смеющейся девочки, который будто бы намертво в печатался в Иванченко.       Дима не мог с ней, но и не мог без нее. Столько раз порывался уйти с проекта, очернял ее образ в мыслях, ругался с женой — все без толку. Девушка не просто застряла в голове, она въелась. В сердце, в душу, в член.        Он не спал, не ел, не трахал жену. У него тряслись руки и постоянно темнело в глазах. Что она с ним сделала?        Бестия. Ведьма. Дура. «Приезжай.»       Одно короткое сообщение, не нуждающееся в ответе. И адрес следом.       Он уехал в ближайшую гостиницу, соврав жене, что сорвали на работу.       Какой стыд, какое блядство — любимец публики, преданный семьянин, «сюсик», как называла его Олеся — едет изменять жене. Нет, может, не изменять. Может просто уехал подумать, подышать, побыть одному — понять, как двигаться дальше. Может, она не приедет.        Дима смотрел на сообщения, и галочки телеграмма окрасились синим. Она вышла из сети тут же, как просмотрела. В душе что-то с оглушительным грохотом обвалилось, и в ушах предательски громко зазвенело.  И что теперь?        Наверное, он надеялся, что Олеся не приедет. Соврет, что занята или (дай бог) сыграет дурочку и расхихикается.       Как в их первый поцелуй.       Он ненавидел себя за тот поступок.  ***       Несколько часовой новогодний корпоратив «Натальной карты» подошел к концу, и Журавлев вез девушку домой — пьяную, счастливую, довольную. Слава богу, дорога в ту ночь была пуста и почти полностью очищена от снега и льда, иначе они бы точно попали в аварию — он не мог свести с нее глаз. Такие нежные, мягкие, расслабленные черты лица, чуть растрепанные волосы и как всегда глубокий вырез платья. Сука, кто же ее такую красивую к нему послал?       Дима повел себя как животное. Разум замылился, руки дрожали и потели. Он ненавидел, осуждал, он молился, чтобы Олеся не помнила тот затянувшийся в ночь вечер.        Он не хотел ее насиловать, не хотел принуждать — хотел лишь прикоснуться к ней больше, чем друг, хотя бы раз. Скинуть с нее сценическую маску и почувствовать ее хоть на немного в надежде, что после бурной вечеринки она ничего не будет помнить.        Зайца не было в тот день дома — Дима знал. Уехал куда-то.        Журавлев вызвался провожать подругу до квартиры, а той, казалось, уже было все равно. Она бы и к коллеге уехала и завалилась спать в кровать к Лене, если бы мужчина ее туда отвез.        В лифте они вдруг сцепились взглядами, и все 10 этажей не отлипали друг от друга. Олеся, наверное, вообще ничего не видела, а Дима просто рад был лишний раз воспользоваться легальной возможностью полюбоваться ей.        В квартире царил полумрак, только с кухни виднелось слабое свечение новогодних желтых гирлянд. Так хорошо и уютно, спокойно и нежно — дом. Место, в котором безошибочно царит любовь.       У Димы уже давно не было такого умиротворения дома. (хотя мог ли он называть эту ледяную однушку домом?) Холодные простыни, даже если на них кто-то спал, даже если вместе, горелые завтраки по утрам и неозвученный напряженный вопрос, витающий в воздухе — кто первый устанет и уйдет?       Мужчина помог Олесе справиться с замком и зашел за ней, прикрыв дверь, не переставая смотреть ей в глаза.        — Дим?       Ответом ей была тишина, а за ней жадный, животный поцелуй. Дима выжимал из момента максимум, потому что знал — все закончится скоро и неожиданно, все закончится рвано и навсегда.       Журавлев кусал ее губы, крепко прижимая к себе. Пытался запомнить, запечатать в себе этот образ, не отпускать никогда. Чтобы Даже если Олеси не будет — вкус ее вишневого блеска для губ в перемешку с высокоградусными напитком остался ему.       Она приоткрыла рот, то ли разрешая, то ли покоряясь. Их языки сплелись в чем-то вроде бачаты, и мужчине впервые за долгое время в сладость было виски — ведь он почувствовал алкоголь с ее языка.       Было страшно. Сердце колотилось. Он боялся, что оно вылетит и застрянет в горле, и он просто задохнется от переизбытка чувств. Фантазии, бессонные ночи, намеки и признания, написанные в заметках и никогда не отправленные — все слилось в его голове, превращая сознание в какой-то ад.        Но она была рядом. И он целовал ее. Значит все хорошо.        Дима стоял и понимал — никакой любви в его жизни до Олеси не было. Пришла она — пришло осознание, как это все глупо и поверхностно, как скучно и неинтересно. Она — глубже, она — волшебнее, она — не его. Или его только на «кармическом» уровне.       Она и есть его карма.       Иванченко прислонила ладонь к его груди, и ослаблено попыталась его оттолкнуть. Мужчина покорно отошел, чувствуя, как пусто и больно ему становится. Он отдал ей каждую эмоцию, сквозь поцелуй разделил с ней всю свою жизнь. Дима отдал Олесе всего себя, оставшись опустоенной молчаливой оболочкой.       Журавлев стыдливо ушел, не подняв головы, лишь удостоверившись, что Иванченко закрыла дверь. Домой, конечно, не поехал — что-то соврал жене, сам уже даже не помнит, что именно наговорил.       Перед глазами плыло, мир расщеплялся на части и никак не мог сойтись обратно. Было так отвратительно и хорошо одновременно, а еще впервые в жизни ему хотелось выпить. Дима не пил уже сколько лет, но Олеся пьянила, как бы он не старался абстрагироваться от нее.        Мужчина и сам уже забыл, как провел ту ночь. Измученный, уставший и совершенно опустевший.       Он прикоснулся к прекрасному, зная, что это был его первый и последний шанс.       Коллеги никогда это не обсуждали. Дима не знал, Олеся не помнит об этом или просто решила тактично молчать, но его это вполне устраивало. Он еще не раз подвозил ее после съемок, но дальше не заходил.       Выл, мечтал, но ближе дозволенного на уровне хороших друзей не подходил — держался на расстоянии вытянутой руки, чтобы никому больше не навредить.       Дома тем временем ситуация накалялась. Хотя Журавлев там особо и не появлялся — взял несколько шоу, помогал со сценариями, до ночи сидел в офисе, а иногда просто ночевал в машине, лишь бы не видеть этих холодных глаз, не засыпать в постели с нелюбимой.       Конечно, Лена все понимала, по Диме все было видно сразу. Но сил уйти первой не было — одна, в большом городе, и за спиной никого. Ждала, сама не зная чего. ***       Дима стоял на балконе, крутя обручальное кольцо между пальцев. Безделушка, раньше имеющая так много смысла.       Мысли змеились в его голове, плюясь ядом. Все казалось фальшивым и картонным, если ее не было рядом. Все окружающие словно были вырезаны и срисованы по единому трафарету, а она — единственный оригинал. Он чувствовал так много, но одновременно хотелось разреветься от сжирающей внутри пустоты.       Невыносимо.       Олеся — кошка. Как из песни Нойза. «Со всеми и ни с кем». Но главное — не его.       На легких лапах она зашла в номер и прокралась к балкону, даже не скинув каблуки. Он почуял ее, но даже не обернулся. Сам не знал, что в нем вдруг всполыхнуло — стыд или похоть.       — Почему ты здесь? — тихо произнесла Олеся, аккурат становясь рядом.       — А ты?       Получился какой-то тарантиновский диалог.       Они молчали, скучающе наблюдая, как город погружается в темноту — фонари становятся ярче, машин становилось все меньше, а облака растворились в ночном небе, оголяя звезды.       Летняя прохлада щекотала голые ноги и трепала темные волосы. Как она была прекрасна.        Олеся и сама не знала, что она тут делает. Карты не смогли ей этого объяснить. Просто знала, что нужно приехать, увидеться, объясниться. Обсудить наконец, что было в тот вечер.       Иванченко помнила все образами, обрывками, не до конца уверенная, что это действительно было. Но ей бы хотелось, чтобы целующий ее Журавлев был настоящим, а не пришедшем в белой горячке.       Она его любила. Тихо и по-своему, как умеет. Признание держал не страх, а скорее установка в голове — она другому отдана. Так не хотелось уходить, строить заново, шагать дальше без установившейся поддержки. Ведь за шагом вперед может быть пропасть.       — Я люблю тебя.       Дима даже не был уверен, что действительно это произнес — может, просто очень конкретно подумал? Слова тут же провалились в летний вечер, став его логической частью, и пролетев куда-то мимо Олеси.       Она молчала. Она всегда молчит и многозначительно смотрит, а потом непринужденно хихикает, но глаза ее гораздо глубже и умнее, чем слова. И Журавль ждал, когда уже раздастся этот лисий смех, ласкающий ему уши и ненадолго успокаивающий душу.       Но родного «хихик» не последовало. Дима чувствовал, как от волнения сжимает горло и колит подушечки пальцев. Ну что же ты сука молчишь?        И Олеся последовала примеру друга — поцеловала. Не страстно, она так не умела. А так легко, по-детскому, словно вообще никогда не целовалась. Это казалось шалостью и шуткой, это казалось выдуманным и ненастоящим.       Дима ответил на поцелуй тут же, за талию притянув девушку как можно ближе к себе, надеясь, что это даст ей понять, какой смерч из чувств творится внутри него.       Теперь он был уверен — ему можно.       Подхватив девушку на руки и удивившись поразительной легкости, он положил ее на кровать, усевшись сверху на ее бедра. В очередной раз поразился, насколько она мучительно красива.       Голову кружило, сердца в груди больше не было — оно всецело принадлежало Олесе. Он не знал, к чему первому притронуться, с чего начать. Как зеленый пацан, ей богу.       Дима с аккуратностью и безграничной нежностью стянул с нее футболку, а затем позволил себе на несколько секунд задержать взгляд на полоске груди. Там он и оставил свой первый, законный поцелуй, который тут же разросся багровым цветком засоса.       Наспех стянув с себя всю одежду, он вернулся к девушке. С легкой издевкой, медленно избавил ее от одежды, покрывая все тело мокрыми поцелуями, оттягивая момент, лишь бы подольше наслаждаться теперь уже родным телом.       Олеся закинула ногу на его голую спину, чуть приподнявшись, и потянулась за поцелуем. Щетина колола ей щеки, и она смеялась мужчине в губы, раззадоривая все сильнее.       Журавлев исследовал ее тело пальцами, проминая каждый позвонок, оставляя красные вмятины на тонких ключицах.       Они остались полностью нагими друг перед другом. Возбужденные, разгоряченные тела, сливающиеся в единое целое. Как и было предписано в натальной карте.       — Дим…       Мужчина приподнялся над ней, заглядывая ей в глаза и прочел в них страх. Если она захочет, он прямо сейчас слезет и вызовет ей такси до дома, а потом, наверное, убьет себя. Потому что это будет невозможно пережить.       — Мы правильно поступаем?       — Да.       Он не дал себе даже времени подумать, ответил мгновенно — но не от желания и страсти, а от того, что был уверен — теперь все будет правильно.       Теперь все будет хорошо.       Дима вошел аккуратно, наблюдая за реакцией девушки. С ее губ слетел тихий, умиротворенный стон, и он стал делать равномерные толчки.       Стоны успокаивали его сердце и наполняли чем-то, что он еще сам не осознал или не до конца поверил. Может, астрология это все-таки не ерунда, и они действительно связаны.       У нее чуть размазались стрелки и растрепалась челка, но это ее только красило — возбужденная, горячая и теперь абсолютно точно — его. Дима не знал, что будет утром, что будет завтра. Он лишь знал, что никому не отдаст Олесю. Хоть украдет ее и заберёт в свою деревню.       Мужчина целовал ее шею, свободной рукой щекотал бедра. Внимал ее запах, и казалось, что в этой девушке собрался весь мир, все чувства. Она излечила его тем, что появилась рядом.       Да, встреча с ней не была его мечтой, она была его молитвой.       Олесю заглушила всепоглощающая истома. Наконец в голове было так тихо и умиротворенно — плевать на охваты, плевать на то, что с ними будет дальше.       Они будут. И ничего важнее этого быть не могло. ***       Дима обнимал ее одной рукой, смотря в ослепительно белый потолок гостиницы. Полумрак номера сменился светлеющими сумерками. Москва еще не проснулась, и будоражило ощущение тайны — сегодня между ними зародилось что-то новое и хрупкое.       — И что теперь? — он накручивал ее длинные волосы на пальцы, прекрасно зная, что не получит никакого ответа на вопрос.       — Давай утром решим.        Ожидаемо непринужденно, и от того так тепло. Казалось, еще так много не сказано и не сделано, и прямо сейчас возможности убегают от них, сливаясь с горизонтом.       Но они уедут отсюда только вместе, и уедут в одно и то же место. Он все решит, защитит ее и наконец покажет, что значит его любовь. I wanna be your vacuum cleaner, wanna be yours… Breathing in your dust, wanna be yours… I wanna be your Ford Cortina, wanna be yours… I will never rust, wanna be yours… I just wanna be yours… I just wanna be yours… I just wanna be yours… wanna be yours.