***

      Я думаю, что каким-то образом бросить крутить слоты в казике — можно, но самым верным способом будет проиграть всё, что только имеешь и что только можешь иметь: чтобы перестать заниматься чем-то, следует исчерпать это занятие. По-видимому, чтобы перестать отыскивать и анализировать влияние творчества Достоевского на литературу, нужно сказать по этой теме буквально всё и ещё два слова сверху. Просто же отложить на время, сделать перерыв не получится, потому что мысль всё равно будет плавать в ликворе, заполняющем мою черепную полость; с другой стороны, если бы эту мысль исчерпать, вытянуть её через трубочку и запаковать в бутылку, поставить бутылку на полку — можно будет заняться чем-то ещё.              1. Отступление о СПГС и синих занавесках.       Многие до сих пор почему-то спорят, имеет ли какое-то принципиальное значение личность творца в контексте его творчества. Кажется, давно пора остановиться на том понимании, что личность творца влияет только на его личную жизнь и биографию. Нам может нравиться или не нравиться роман «Анна Каренина», мы можем слушать или не слушать группу Битлз — вот и всё, и в данных примерах мы не зависим от того, сколько котят собственноручно задушил Толстой, или от тех мерзостей, которые делал Джон Леннон. Больше того, стоит зайти дальше и принять, что не только от личности автора не зависит его творчество, а вообще творчество не находится в объектном положении по отношению к автору, является по отношению к нему независимо.       «Иногда синие занавески — это просто синие занавески», — говорит последний человек и моргает. Конечно, может быть, а пожалуй и скорее всего, автор сделал занавески синими просто потому, что, например, в комнате, которую он брал в качестве прообраза, висели занавески именно синего цвета; и довод в духе «если цвет занавесок не имеет никакого значения, то автор бы не стал его указывать» тоже не несёт в себе большого смысла. Но вот, что действительно правда: если мы можем взять эти пресловутые синие занавески, включить их в систему образов, обосновать, объяснить, почему это важно — синие занавески уже не будут «просто синими занавесками»; можно ли сказать, что мы выдумываем смысл? По-моему, этого сказать никак нельзя, ведь мы выводим его из того, что видим. Это и называется трактовка. И подобно тому, как мы не имеем знаний о вещах, а имеем только представления о них — подобным же образом нам, и даже самому автору, недоступен продукт творчества сам по себе, а только его трактовки и интерпретации. Может ли одна трактовка претендовать на большую истинность? Имеет ли одна из трактовок такое право в большей степени, если высказывается самим автором?       2. Отступление об аллюзиях       Ниже я буду сравнивать произведение A и произведение B; в произведении А герой произносит фразу: «...что же это, сон или нет?»; в произведении В герой произносит фразу: «я сплю?». Надо же: оба героя сомневаются в реальности происходящего, да ещё и как похоже, подозревая сон! Таким образом можно докрутить, посредством интерпретации, деконструкции, герменевтики, диалектического материализма, социал-дарвинизма и чучхе, что любой текст — это слово-в-слово переписанный любой другой текст! В постмодерне это уже даже не смешно: есть только метанарратив, а бунт против метанарративов есть сам по себе метанарратив.       Но если дело обстоит так: самый обычный сотрудник самой обычной конторы, живущий отрешённой жизнью и имеющий единственную страсть в виде приобретения вещей, ввиду некоторых проблем со здоровьем обращается к врачу; врач советует ему находиться в обществе эмоционально дестабилизированных людей; оказавшись в этом обществе людей, сотрудник много терпит от женщины, которая ему интересна в эротическом смысле, а потом встречает человека — человека, которого на самом деле нет, который просто его галлюцинация, и при том эта галлюцинация представляется ему средоточением всех тех качеств, которыми он сам хотел бы обладать; сотрудник и его галлюцинация проводят время вместе, сближаются, и благодаря своему новому другу сотрудник временно обретает вкус к жизни, но потом снова его лишается, ведь галлюцинация начинает понемногу забирать себе или просто уничтожать всё то, что раньше принадлежало или относилось к сотруднику; сотрудник в конце концов восстаёт против своей галлюцинации, и потом оказывается в психиатрической лечебнице, — когда дело обстоит так, что весь этот скрипт в полноте его содержания одновременно относится и к произведению А, и к произведению В, — неужели и это сравнение можно определить, как надуманное, притянутое за уши?       Конечно, когда форма обретает содержание, когда мы узнаём, что произведение А — это «Бойцовский клуб» Паланика/Финчера, а произведение В — это «Двойник» Достоевского, то всякая связь мистическим образом куда-то девается и вместо неё появляется надуманность и притянутость. И правда: «Двойника» и в России-то теперь читало человек восемнадцать, неужели эта повесть по неведомому стечению обстоятельств могла быть настольной книгой Паланика? Я утверждаю: Чак Паланик никогда не читал и даже не слышал об этой повести, я буду стоять на этом, даже если сам писатель придёт ко мне и будет наизусть её цитировать. Но откуда же тогда такое сходство-то, между А и В? Вот, выбирайте: либо Паланик сплагиатил одно из первых произведений Достоевского, о котором тот сам-то в конце жизни едва ли вспомнил бы, — либо синие занавески неспроста не красные и не жёлтые, а именно синие.       3. «Двойник»       Итак, довольно порассуждав о справедливости моих сравнений, и тем самым как будто защитив их от кого-то или будто бы оправдавшись перед кем-то, я могу наконец приступить к эссе.       Я полагаю, что человек, который решит ознакомиться с моим текстом, скорее всего смотрел или читал «Бойцовский клуб», но не читал и, возможно, даже не слышал про «Двойника». Я буду исходить из того, что это так. В таком случае мне стоит рассказать о повести; об истории создания я долго говорить не буду, скажу только, что это вторая работа Достоевского, опубликована она была в 1846 году, была встречена публикой негативно по сравнению с дебютом — романом «Бедные люди»; и перейду теперь же к сюжету.       Что ж, поскольку читающий этот текст человек уже знаком с «Бойцовским клубом», он может судить, что скрипт о сотруднике и его галлюцинации, который я сформулировал в предыдущем пункте, ни в чём не противоречит «БК». Хотя он мог бы меня упрекнуть, например, в том, что я не указал, что рассказчик довольно долгое время воспринимал галлюцинацию за реального человека, мол это важно — но я сомневаюсь, что это важно, и тем не менее я не соврал, опустив этот момент, а наоборот написал, что происходило в произведении на самом деле. Ещё он мог бы не понять, о какой это я рассказываю психиатрической больнице, если фильм закончился совсем не этим — но он, я полагаю, понял тут же, что речь шла о концовке из книги. Теперь я расскажу по этому же скрипту сюжет «Двойника», и читатель увидит невыдуманное сходство, о котором невозможно молчать.       Самый обыкновенный титулярный советник Яков Петрович Голядкин просыпается в своей кровати, не понимая, спит он или уже проснулся. Проверив, сколько он накопил денег ассигнациями, насчитав семьсот пятьдесят рублей и заметив, что это «знатная сумма, это приятная сумма и такая сумма далеко может повести человека», сел на карету и поехал на Невский проспект шопиться; накупил там «полезных и приятных вещиц»: сигарочницу, бритвенный станок, позалипал на мебель. По пути он заехал к доктору медицины и хирургии, который посоветовал ему «коренным образом переменить характер» и держаться общества весёлого. Да, тут совет практически обратный, в «Бойцовском клубе» доктор наоборот посоветовал рассказчику посмотреть на страдающих, — но цель здесь одна. В общем, отчасти следуя совету врача, отчасти действуя из своих интересов, Голядкин отправился на день рождения дочери своего самого главного начальника, Клары Олсуфьевны. Проникнув на праздник, Яков Петрович обнаружился там совершенно неуместным гостем, и его скоро выпроводили. Тогда он впервые увидел своего двойника, но пока только в виде призрака или мимолётного видения.       На следующий день Голядкин прибыл на службу и обнаружил, что у него новый коллега — ещё один Яков Петрович Голядкин! и выглядит он точь-в-точь так же, как отражение в зеркале! Голядкин сначала был как бы на измене, но в итоге решил, что всякое в природе бывает, и нечего удивляться мелочам. При этом этот Голядкин-двойник обнаружился совершенной противоположностью Голядкина в смысле его характера и способностей: «это был... не тот господин Голядкин, который сидел теперь на стуле с разинутым ртом; не тот, который служил в качестве помощника своего столоначальника, не тот, который любит стушеваться и зарыться в толпе, не тот, наконец, чья походка ясно выговаривает: не трогайте меня, ведь я вас не трогаю. Нет, это был другой господин Голядкин, совершенно другой...». Господин Голядкин был нелюдим, не умел общаться ни с кем, предпочитал прятаться и делать вид, что его нет; Голядкин-двойник же — душа компании, способен за минуту расположить к себе кого угодно и добиться чего пожелает. Поначалу Голядкин видел много выгод от такой необычной дружбы, он прямо говорил своему двойнику: «мы будем хитрить...» и даже напился от счастья.       Но счастье длилось недолго: предприимчивый, хитрый дуппельгангер оказался коварным, изобретательным на зло. В достаточной мере изучив господина-Голядкина, Голядкин-двойник вознамерился похитить его жизнь: его службу, его окружение, его место в обществе, его жилище, его лицо и его имя. «Я острое чувство отрешённости Джека». Он пытается остановить дуппельгангера — напрасно: Голядкин-двойник уже настроил всех, даже самых ближних к господину-Голядкину против него. Господин-Голядкин уже почти смирился со своей судьбой, и тут письмо от Клары Олсуфьевны: приезжайте ко мне, я вас люблю, буду вашей женой. Господин-Голядкин, конечно, поехал, и в доме у Клары Олсуфьевны его ждали все небезразличные к нему люди, которые и посадили его в карету, отправившуюся прямо к дому призрения для умалишённых.       В 2013 году в Британии режиссёр Ричард Айоди снял фильм-адаптацию «Двойника». Да, в предыдущем пункте я, пожалуй, слишком драматизирую насчёт непопулярности этой повести. К примеру, когда я увидел в книге Оливера Сакса пункт про аутоскопические галлюцинации, и заметил, что невролог вспоминает примеры из литературы; и мне прямо стало интересно, вспомнит ли он наряду с Эдгаром Алланом По и Достоевского — и представляете, вспомнил. Так может выйти, что и Чак Паланик мог иметь представление...       Пару слов скажу о фильме, и начну с очередной синей занавески. Имя главного героя повести — Яков Петрович, в фильме же — Джеймс Саймон. При этом, мы помним, что Пётр — это прозвище одного из апостолов Христа, которого на самом деле звали Симон; а Яков и Джеймс — оба имени производные от ветхозаветного Иаков. Растолкуйте мне, обличители СПГС: имеет ли здесь место очень незаурядная игра с локализацией имени, или имя выбрано случайно?       Интересны некоторые параллели в этом фильме уже с фильмом «Бойцовский клуб»: например, приём с ксероксом, только вот если в «БК» он был применён лаконично, в «Двойнике» он применяется более нарочито (девушка, в которую влюблён Саймон, работает на ксероксе, и потому Саймон постоянно ходит что-то ксерокопировать; поэтому девушка его называет copy-guy и спрашивает «тебе нужна копия?»). Но самое главное сходство — Саймон, как и рассказчик, догадываются, что их новый друг — это их вторая личность, и оба предпринимают попытку устранить его с помощью самоубийства.       «Ну и к чему это всё было? — спрашивает меня разочарованный читатель, потративший своё время впустую. — Всё так, совершенно натянутые параллели, очень неинтересно, скучно, грустно», — и с этими словами прекращает читать мой текст. А я продолжаю его писать — но зачем, если читатель уже ушёл? Затем, чтобы исчерпать занятие.       4. Бесы       Если «Двойник» был сюжетным каркасом «Бойцовского клуба» Достоевского, то «Бесы» — его идейное содержание. Вообще, всё то, что я имел сказать по поводу мироотрицания и религиозности философии Тайлера, я изложил с своём эссе «Нечаевщина Тайлера Дёрдена»; теперь же я этот материал дополню, и в первую очередь главным: роман «Бесы» — безусловно, мост между русским нигилизмом и философией Тайлера Дёрдена.       В первую очередь в глаза бросается, конечно, методология. Обратимся к главе «Иван-Царевич»:       — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв к, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!       Так говорит Верховенский о «наших», которых «ужасно много». Так он выкручивает нечаевское намерение «проникнуть всюду, во все сословия, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом...» и подсчёт Тайлера: «Мы готовим вам еду и подаём её на стол. Мы храним ваш покой, пока вы спите...», только добавляет: «наши» уже не только повсюду, но они уже наши, они уже готовы. И там же:       — Слушайте, мы сделаем смуту, — бормотал тот быстро и почти как в бреду. — Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.       Так Верховенский объясняет идею сковать Россию цепью «кучек» и в один момент пустить смуту. Это у него выражено яснее, чем у Нечаева, и больше похоже на сеть бойцовских клубов Тайлера Дёрдена.       Затем заметим одну общую чёрточку в нет-сказующей философии Верховенского и Тайлера Дёрдена.       Верховенский говорит: «Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов... Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями...»*       Рассказчик говорит: «сжечь Лувр. Раскрошить на мелкие кусочки греческую коллекцию в Британском музее и подтереться «Моной Лизой»       Таких чёрточек можно отыскать много, и подробнее об этом можно почитать, опять-таки, в «Нечаевщине Тайлера Дёрдена». Здесь же я хотел бы сказать особенно пару слов о «Бесах» как о своеобразном мосте. Вот, в «Нечаевщине...» я упомянул, что влияние русского нигилизма могло быть опосредовано через советский эксперимент. Теперь у меня есть возможность сказать об этом более предметно.       Чем, по большому счёту, занимались члены «Комитета разгрома», а до этого — просто Тайлер и подученный им рассказчик? Не считая заключительной части, они попросту занимались всякой ерундой, устраивали различные акции — да, весьма часто опасные или убыточные для государства и граждан, — с целью «пошли вы все нахуй». Испортить суп продуктами выделения, поменять аварийные плакаты, расписать улицы и машины шокирующими надписями и призывами — всё это не сожжение Лувра, о котором, тем не менее, мечтали все мартышки-космонавты. Ноги такого акционизма, как мне кажется, растут из ситуационизма — движения, вышедшего в пятидесятых годах из троцкизма, обязательной и яркой чертой которого было декларирование провокативных, абсурдных действий. Дальнейшая генеалогия троцкизма, полагаю, в комментариях не нуждается.       Забавно, кстати, вот что. Тайлер Дёрден, работая киномехаником, вклеивал кадры из порнофильмов в картины, предназначенные для просмотра всей семьёй. Нигилисты из романа «Бесы» делали буквально то же самое:       «В городе появилась книгоноша, продававшая Евангелие <...> Опять тот же плут Лямшин, с помощью одного семинариста, праздношатавшегося в ожидании учительского места в школе, подложил потихоньку книгоноше в мешок, будто бы покупая у нее книги, целую пачку соблазнительных мерзких фотографий из-за границы, <...> Когда бедная женщина стала вынимать святые книги у нас в Гостином ряду, то посыпались и фотографии. Поднялся смех, ропот; толпа стеснилась, стали ругаться, дошло бы и до побоев, если бы не подоспела полиция».       Resume. Если бы у меня был читатель, то я бы, как всякий приличный автор стал подводить какую-то общую мысль; но мой читатель убежал, и я нахожусь теперь в некотором смятении. Стоит ли подводить мысль? И вспоминаю: конечно, самое-то главное вылетело из головы; текст, безусловно, не зависит от автора, и не автору решать, что ему в итоге содержать в себе; но справедливо также и то, что текст никак не зависит от читателя, а стало быть, не зависит и от отсутствия/наличия читателя. Поэтому должен быть закончен так, как ему полагается, в любом случае.       Этим эссе я сделал в своей жизни две важные вещи: во-первых, вытянул через трубочку у себя из головы все свои мысли относительно достоевщины у Паланика (не дай бог мне приведётся прочитать ещё хоть одну из его книг), а во-вторых, я навсегда освободил свои тексты от воспринимающих их, и от их нападок в сторону надуманности или неоднозначности. Кто-нибудь спросил бы: ну и какая тебе с этого награда, если ты, не успев приобрести читателя, уже навсегда потерял его? И мне было бы очень трудно ответить на этот вопрос, и я, пожалуй, загнался бы, — к счастью, спросить некому.