...

— Что там за паника?        Нефритовый Император зажал двумя пальцами вишню, красную и прозрачную, словно разбавленная кровь, долго рассматривал ее, а затем неторопливо отправил в рот, словно не слышал доносившегося издалека шума. — Ваше Величество! Эта обезьяна сбежала из печи Лао-цзюня и уже добралась до Южных Небесных Врат! — держась за стену, генерал Ли мечом указал на южное окно императорского кабинета. — Правда? В таком случае, его нельзя было недооценивать… — повернувшись на атаманке, Нефритовый Император самодовольно взглянул на генерала, — А вначале ты, насколько я помню, упрекал Меня в излишней предосторожности, а теперь, сдаётся мне…        Генерал Ли, только заслышав это, поспешно поклонился в пояс: — Ваше Величество мудры, как орёл, и проницательны, как лисица! А я глуп и безрассуден, как слепой заяц. — Без лести. Ну-ну, чего же ты тогда стоишь, живо выпусти Падшего!        Генерал Ли снова отвесил поклон и поспешил к Южным Небесным Вратам. Пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы проглотить обратно сочувственный вздох.        Нефритовый Император слегка надавил пальцами — и спелый плод брызнул соком, как кровью. Пустая, выжатая шкурка упала на пол.        "Сунь Укун… не думай, что раз Я не могу тебя убить, то Я бессилен против тебя! У Меня найдутся способы сделать твою жизнь такой, что ты будешь жалеть, что ты — бессмертен…" ***        В этот же день в Юду, столице Преисподней, кипели страсти. Точнее, кипели они ночью, ибо когда на Небесах день, под Землёй — ночь. И наоборот. Сидя в шкафу, Хунь-Дунь читал книгу. Почему в шкафу? Потому что ночь на дворе, а сидеть, светить свечой в комнате, когда рядом с тобой на полу спят ещё трое уставших братьев — себе дороже.        С улицы донеслись окрики. — Блять.        Приподнявшись на локте, Цюн-ци швырнул свёрток дранного холста, служившего ему днём полотенцем, а ночью — подушкой, в окно. От удара ставни раскрылись — и с улицы в комнату, как вода в пустое ведро, хлынул неразборчивый гул.        Все четверо всмотрелись вниз, на проезжую дорогу. — Я только что вернулся с Чанъяня… — говорил, запыхаясь, безобразный демон, и вокруг него, как мотыльки вокруг фонарного столба, ютились разношёрстные яогуаи. Совсем, как люди, ринувшиеся слушать ошеломляющие новости. — Жители хватают свои семьи и уезжают кто-куда.       «Что?!» Всю толпу накрыло, словно одной штормовой волной.       В «среднем» мире, мире смертных, существует поверье, что яогуаи питаются людьми. Но… это далеко не так. Яогуаи взаправду способные переварить только мясо — растительная пища для них смертельна — но это мясо не людей, а… простого скота. В «низшем» мире, мире яогуаев, невозможно разводить животных — любое живое существо здесь гибнет, как гибнут береговые рыбы, заплывшие в слишком глубокие слои морей. Потому единственный источник пропитания для яогуаев — красть скот у человека. А если его, человека, в здешних землях больше не станет?.. — Клянусь, я слышал, — продолжал демон, собравший толпу, — Демоны-добытчики видели, как Чанъянь чуть ли не наизнанку был вывернут чудовищем с щупальцами. И все в городе так напуганы, что никто не хочет оставаться.        Улица утонула во всеобщем гуле. Да здравствует, очередной голодный год в Преисподней! Да здравствует каннибализм! ***       Великий Мудрец Равный Небу почувствовал движение у входа в пещеру. Присутствие чужой души заставило дремлющего внутри него Зверя зашевелиться.       Падший — зверь, о котором мало что известно. Даже самые глубинные летописи мира почти не содержат ничего, что можно было бы о нём знать. Единственное, что известно: Он не различает добра и зла и знает только, как удовлетворять свою похоть и жажду убийства. Чтобы выжить, ему нужно вступать в связь с любым одушевлённым существом и поглощать его жизненную энергию. Ранее он был заключен в самом отдалённом углу Небесного Дворца и находился там в спящем состоянии, как бездействующий паразит. Поговаривали, что это чудовище было взращено яогуаями, но даже они, вестники зла и тьмы, не знали, откуда могло взяться такое кровожадное существо. Нефритовый император, увидев, что Король Обезьян не умирает ни от мечей, ни от топоров, ни от огня и ни от молний, приказал окропить кровью этого паразита перед тем, как бросить Короля Обезьян в печь, пробитые кости его лопаток. И после сорока девяти дней пытки все в ужасе ждали, когда Король Обезьян, не умерший от огня, одним взмахом посоха сметёт в небытие весь Небесный двор. Однако… Нефритовый Император мигом приказал выпустить Падшего. И зверь, почуяв запах своей крови в костях Сунь Укуна, инстинктивно поселился в его мозге, как самый настоящий паразит.       — Хватит! Не смей контролировать меня!       Сунь Укун обхватил голову руками, тяжело дыша. Стены пещеры давили, как давит огромный камень маленький ручей. Нет ничего страшнее, как чувствовать, что твой мозг обвивает, сдавливает в тисках смрадной слизи, что-то иное. Нельзя! Не двигай за меня руками! Не мучай меня судорогами! Не заставляй сердце качать кровь быстрее! Не говори мне, что делать! Я… не хочу… …убивать…        Но этой ночью он не смог сохранить контроль. Внезапно появившиеся щупальца схватили деревенскую девушку, ведущую на верёвке маленького козлёнка. Каждая клеточка паразита жаждала изнасиловать ее, сломать ей шею, а затем, как из надломленного кокоса, выпить, как молоко, ключом бьющую, свежую кровь. Девушка рыдала и звала на помощь, и лишь этот её голос смог вдохнуть в Укуна жизнь. Собрав последние крошки воли, он приказал зверю внутри себя отпустить ее, а взамен — разорвать щупальцами ее козлёнка. Брызни на щупальца горячая животная кровь — и только тогда существо хоть ненадолго, но обрело покой.        «Нефритовый император! Настанет тот день, когда я разрушу твой Дворец до основания! Обещаю!»       И он бил, бил и бил щупальцами по затхлым стенам пещеры, и тщетно пытался утихомирить это мерзейшее существо, поедающее его изнутри. ***       Наступила новая ночь. Тайно покинув Юду, Хунь-Дунь перенёсся на Гору Пяти Стихий. Только-только он коснулся лапами земли, как из глуби пещеры вырвался такой жуткий рёв, что его чуть не сдуло. — Святой Яма, что это…        Пещера была глубока, но даже её глубины не хватало, чтобы скрыть доносившийся из недр тошнотворный запах животной гнили. Живя всю жизнь в Царстве Демонов, ещё надо постараться, чтобы не воспитать в себе способность сохранять в любой ситуации невозмутимость. Но при таком дичайшем рёве и запахе волей-неволей он почувствовал, как вспотел. — Кто это? Вон отсюда! — до сего спящий Зверь сразу почуял, как в пещеру заходит новая добыча.        Сунь Укун, ощутив в мозгу шевеление, напрягся — и этого мельчайшего колебания сосудов Падшему хватило, чтобы ещё глубже проникнуть своей жертве в душу. «Пришедший — всего лишь демон. Изнасилуй его, убей его, съешь его, и ты не будешь виноват. Более того, это демон высшей касты. Один кусок его мяса — и ты не будешь голоден несколько дней».       Голос в голове сверлил и резал, как топор, и Король Обезьян, уставший, голодный, не спящий и уже абсолютно безвольный, закивал ему, как задетая пружина.       Осознав, что собеседник долго не отвечает, Хунь-Дунь с подозрением сделал еще несколько шагов вперёд. Внезапно его перевернуло, словно кто-то схватил его за лодыжку — и ни пришло и секунды, как его со свистом затащило во тьму. Скорость была такая, что, когда он открыл глаза — всё вокруг плавало, как в белой горячке. Последний раз такой испытал он уже много лет назад, когда ещё ребёнком утащил с праздничного стола забродившую кровь — напиток, заменяющий яогуаям вино. Вокруг — кромешная тьма, и только пара красных глаз светится в её руках, как два костра на фоне ночного леса.       По спине словно ударило ледяным хлыстом. Резко придя в себя, Хунь-Дунь прицелился пылающей голубым сферой, но только-только она должна была ошпарить чудовищу глаза, появившиеся будто из неоткуда щупальца разбили смертоносный огонь на сотни искр. Раздался рёв, и Хунь-Дуня так затрясло в воздухе, что ему показалось, что его сейчас стошнит. Внезапно его перевернуло — монстр шмякнул его об землю. Навалился сверху, произнес какое-то заклинание — и по всей пещере зажглись факелы. Хунь-Дунь закрыл глаза — резкие перепады света всегда были для него, живущего почти всю жизнь в темноте, болезненными, как раскалённая спица. — Какой красивый, — задребезжало чудовище, — хочешь узнать мое имя, тогда сначала скажи своё.       Волосатая рука легкомысленно коснулась белой и сухой, словно мел, щеки. Хунь-Дунь открыл глаза и испугался. За изуродованным телом обезьяны, с разорванным ртом и выдавленными глазами, в потускневших доспехах и рваном плаще, тянулось полупрозрачное, похожее на морское чудовище, гигантское существо, призрачное, как дым, и непроглядное, как ночная темень. Очертаний невозможно было разобрать совершенно. От тела чудовища начинали постепенно обретать форму шесть его щупалец, а на седьмой, словно надетая на руку перчаточная кукла, покачивалось полуживое, обгоревшее тело некогда Царя Обезьян. Царь Обезьян… Сунь Укун…       Признать, живя в Аду, ему пришлось повидать многое: и с десятью руками, и совсем без рук, и склизких, и безголовых, и с длиннющим языком, и огромных, и мельче мухи, и полупрозрачных, как затхлая вода… Но то, что сейчас над ним колыхалось… Хунь-Дунь не мог подавить в себе мысль о том, что внутри у него всё похолодело.       Не дождавшись ответа, Сунь Укун, похоже, потерял терпение. Двумя пальцами, с уже засохшей на них кровью, он схватил Хунь-Дуня за подбородок, заставляя скреститься с ним взглядами. — Отвечай!       Стиснув зубы, Хунь-Дунь заставил себя поднять глаза на этого безобразного демона и всмотрелся так, что даже в уже искажённых чертах стало заметно смущение и… разум? — Но разве ты не меня не узнаёшь?        Хунь-Дунь улыбнулся, и так жалко, знал, выглядела в этой патовой ситуации его улыбка, что ему даже стало жутко. Но… глаза… неужели этот обезьяноподобное чудище начинает что-то припоминать?.. — Нет. Страшно. — А сейчас? — Немного магии — и головной убор снят, и коса, длинная, чёрная, словно покрытая лаком, завилась по земле пещеры, как змея, — И сейчас ты не узнаёшь меня?              Сунь Укун вздрогнул. Щупальца, до этого извивающиеся в воздухе, как дымные струи, съёжились в большие тугие комки.        Как несколько рек сливаются в одно большое море, так и у Сунь Укуна воспоминания того времени, измятые, полустёртые, разбитые, отравленные паразитом, стали скрепляться в единую картину. Вот он сидит один-одинёшенек на гальке моря Юду и не знает, что делать дальше*. И так проходит первый день, второй, третий, и он уже понимает, что здесь, в Аду, ему, живому, не хватает воздуха, и он чувствует, что скоро будет брыкаться, как рыба, выброшенная на берег. И тут, сквозь пелену тумана, он видит, как что-то, белое, как мел, движется к нему.       А потом всё, словно быстро перелистываемые страницы. Вот он сидит и пытается согреться. И вот вокруг него юлит кто-то с белым, как мел, лицом, и он всё поражается, почему у кронпринца Ада вместо подушки и полотенца свёрток драного холста. А потом кто-то с кем-то разговаривает за дверью, и он видит в шкафу кучу разбросанных книг. А потом… он стоит, напуганный до ужаса, у Книги Мёртвых, и перо, перечёркивающее его имя, скрипит, как несмазанное колесо.       А потом…        А потом они у того самого моря, где он сидел на гальке и где Мир Яогуаев скрепляется с Миром Небожителей. Он — в лодке, и он — по колено в воде, и они тянутся друг к другу, как два магнита. Возможно ли, что он видит его в первый и последний раз?.. В царстве демонов не бывает света, но хрупкие блики от уличных фонарей отражаются от грязной морской воды и падают ему на белое, как мел, лицо и на собранные в тугую косу чёрные волосы. Это белое с чёрным он не увидит больше никогда? Миг — и Мир Яогуаев скрывается за густым туманом, как видение, рассеявшееся после долгого сна.              Что это? Неужели у него, почти растерявшего весь свой человечный облик, потекли слёзы? Но… Столько лет спустя — на человеческой земле за всё то время прошли уже столетия. Почему Будда распорядился, чтобы в следующий раз он застал его таким…       Хунь-Дунь с изумлением наблюдал, как зрачки обезьяноподобного демона из ярко-красных на мгновение стали золотыми, а потом потускнели, словно их заволокло печальной дымкой. По щекам, как два ручья, покатились слёзы.       Внезапно чудище, словно тонущий соломинку, схватил руку Хунь-Дуня и с полными ужаса глазами подставил свою шею под его острые когти. «По… ПОМОГИ МНЕ!.. УБЕЙ!!!..»       Его голос… Будто человек, что знает, что это — его последний шанс. Будто мученик, что сделает, что угодно, лишь бы прекратились пытки. Будто умирающий, готовый на всё, лишь бы усмирилась его ослабшая душа. Хунь-Дуня затрясло. Столько раз с детства приходилось видеть, как несчастные грешники хватались в муках за жизнь, но… Укун… не существует ничего на свете, за что он должен так страдать… — Т-ты спас м-мне ж-жи-жизнь т-тогда, — слова звучали так, словно на пол лился металл, — С-спаси её еще-щё р-раз, заб-брав её…       Бессмертие может стать клеймом. Оно желаемо, как невиданная драгоценность, и прекрасно, как блики солнца, отражённые в воде. Но тело изломленно, как железный прут, разорвано, как ткань, попавшая в колёса. Его жгут огнём, его едят черви — и как бы ты не молил, смерть не идёт к тебе. Ошеломлённый такой переменой, он вот-вот уже хотел всадить ему в шею ядовитый коготь, который, знал, пройдёт внутрь так же быстро, как в растопленное масло — нож.       Но… — Я… не могу. Рука разжалась. — …Не могу так поступить с тобой. О. Эта была роковая ошибка. «ТВАРЬ».       Потухшие зрачки снова стали ярко-красными. Казалось, жар от них освещает пещеру сильнее, чем десятки горящих факелов. Только сейчас, привыкнув к какому-никакому свету, Хунь-Дунь увидел, что вся земля вокруг них усыпана разорванными телами. Откуда не возьмись, с четырёх сторон стали выпрастываться щупальца. Доля секунды — и Хунь-Дуня зажало в разные стороны так, что казалось, будто его растянули на дыбе. Приложи монстр чуть больше силы… — Второй принц Хунь-Дунь, потомок Яньло-вана, говоришь… — просверлив самую глубь зрачков жертвы, с интересом сказал Сунь Укун. Точнее, то, что сейчас сидело в нём и имело доступ ко всем его воспоминаниям, — Что ж, я запомнил… название своего блюда.       У Хунь-Дуня мигом всё сжалось внутри. С диким оскалом Укун осмотрел друга, наклонился и понюхал его шею. Не было никакого обычного неприятного демонического запаха, он пах свежо и аппетитно. Так и хотелось сломать эту шею, выпить его чёрную, похожую на чернила, кровь и съесть его сырым. Вытащить глаза и вылизать содержимое, как давленый виноград. Вспороть живот и засосать кишки, как лапшу, плавающую в кровяном бульоне. Взбить из мозга масло и мазать на хлеб, вырезанный из мышц.       Такой тихий и беспомощный… Прям как рыба — на разделочной доске. ***       Наступал рассвет. Расцветающее горное солнце осветило лес. Полоснуло по цветам. Отразилось в реке. В небе, рассекая нежно-рыжие облака, пролетела стая белых птиц. У подножия гор запорхали утренние бабочки. Одна из них полетела выше и закружилась у входа в пещеру.       Укун сидел на коленях. Наблюдал за рассветом, как наблюдает за ним человек, приговоренный к смертной казни. Сзади него, неживого, абсолютно бездвижного, ютились шесть длинных щупалец, и каждая из них поочерёдно запихивала ему в пасть кусок мяса, белого, как мел.