Слушанье без масок

Тишина после речей Ломакса тянулась невыносимо долго. В ней было что-то похоронное. Как будто сама ткань пространства выдохлась, и даже Суд молчит. Но затем раздаётся звук: постукивание. Плавное, в три удара. Трость. Чайная чашка. Каблук по плитке.Смерть подаётся вперёд. — Минуточку. Голос — лёгкий, будто после лимонного чая. Но не успокаивающий. Скорее — последний, кого хочешь услышать в темноте. — Вы оба великолепны. Почти убедительны. Жизнь — с вашей хореографией трагедии. Ломакс — с вашими клубами дыма и зеркалами. Но меня интересует… суть. Без приукрашиваний. Давайте поиграем иначе. — Он кладёт ладонь на стол. — Что есть свобода? Он смотрит на Ломакса. Тот чуть улыбается. — Способность делать выбор без внешнего принуждения, — отвечает Кевин. — Даже если этот выбор — ад. — И когда, по-вашему, Риддл был свободен? Когда его били в приюте? Когда впервые убил? Когда создавал крестражи? Ломакс делает шаг вперёд. Говорит с нажимом: — Тогда, когда он перестал быть жертвой. Когда начал говорить: «Я — есть».иДа, его выборы были ужасны. Но они были его. И, прошу прощения, но если вы не дадите человеку возможность быть чудовищем — его святость ничего не стоит. Смерть на секунду усмехается. Поворачивается к Жизни: — А вы, моя солнечная девочка. Скажите-ка: свобода — это то, что вы даёте, или то, что отнимаете? Жизнь молчит. Потом отвечает ровно: — Свобода — это ответственность. Без осознания последствий — это не свобода, а хаос. И Том Риддл никогда не был свободен. Он бежал от себя. Он искал бессмертие, чтобы не смотреть в зеркало. Он цеплялся за власть, чтобы спрятать боль. Это не выбор. Это — реакция. Смерть крутит в пальцах перо. — Значит, всякий бегущий от боли не делает выбор? Тогда вы, Жизнь, только для тех, кто уже свят? Где же тогда место падшим? Жизнь сжимает кулаки: — У падших есть путь. Раскаяние. Признание. Но не бессмертная тирания. Смерть склоняет голову: — Ах, да. Раскаяние. Прекрасная валюта. Принимается во всех религиях. Но у меня, знаете ли, другой курс. Он встаёт. Его шаги — не звук, а ощущение: как будто кто-то дотронулся до спины костяным пальцем. — Что есть вина? Не юридически. Не по кодексу. Что есть подлинная вина? Ломакс вскидывает взгляд: — Осознание причинённого зла. Жизнь: — И признание, что ты мог поступить иначе. Смерть: — А если иначе было невозможно? Если сам мир держал тебя за горло? Жизнь, резко: — Тогда вина — на мире. Но Том стал его продолжением. Не криком — ножом. Смерть подходит к Тому. Тот по-прежнему молчит. Смотрит вперёд. Глаза — пустые, будто видят не зал, а что-то за гранью. — Мистер Риддл, — говорит Смерть. — А вы как считаете? Вы виновны? Тишина. Потом — голос. Тихий, ровный, как шелест страниц. — Я… делал, что хотел. И что умел. Смерть улыбается. Наклоняется к нему: — Тогда последний вопрос. Вы — человек? Или идея? Том поднимает на него взгляд: — Я — следствие. Смерть поднимается. — Восхитительно. Он идёт к центру зала. Руки за спиной. — Суд — не только борьба. Это — вскрытие. И я начинаю видеть, что ваши маски слетают. — Он поворачивается к Жизни и Ломаксу. — Жизнь. А вы, похоже, не свет, а предательница, что дала шанс — и тут же обвинила за то, что им воспользовались. А вы, Ломакс… вы не защитник. Вы — поэт кровавой оправданности. — Он поднимает трость. — Но, чёрт возьми, как же мне нравится это заседание. И хлопает ладонью по столу. — продолжим. Слово — обвиняемому, — проговорил Смерть и присел, будто устраивался слушать музыку. Том Риддл поднялся без спешки. Он не оглядывался. Не искал поддержки. Не смотрел ни на Жизнь, ни на Ломакса. Он стоял посреди зала, вытянутый, худой, в одежде, что не имела времени. И когда заговорил, голос его не дрожал. Но и не был силён. Он звучал как пустой коридор — в котором всё уже произошло. — Я родился нежеланным. Не потому, что мать умерла при родах. А потому, что её любовь была одержимостью, и её смерть — избавлением. — Он сделал паузу. — Я рос в приюте, где дети били друг друга не из злобы, а от скуки. Где воспитатели били нас от бессилия. Где никто не задавал вопросов, потому что всем было всё равно. — Том посмотрел вверх. — Однажды я понял, что могу заставлять других делать то, что хочу. Не магией. Просто… голосом. Интонацией. Давлением. Я не радовался. Я не пугался. Я просто понял, что больше никто не тронет меня. Это было первое открытие. — Он пошёл по залу, не спеша. — Потом я встретил Дамблдора. И он сказал: «Ты особенный». Сначала я поверил. Потом понял — он смотрит на меня как на зверька в клетке. «Особенный», пока я под контролем. Пока не страшен. Я начал учиться. Узнавать. Одна за другой истины рассыпались. Семья — это ложь. Дружба — иллюзия. Добро — условность. Оставалось только власть. Но не ради величия. Не ради почестей. А ради одного: чтобы быть недосягаемым. Чтобы никто больше не мог. Он замолчал. Смерть, не прерывая, наклонился вперёд. — Мои преступления — бесспорны. Я убивал. Я разделил душу, чтобы избежать конца. Я лгал. Манипулировал. Предавал. Я пытался убить младенца. Я пытался уничтожить целый народ. Голос его стал ниже. Глуше. Он говорил уже не залу. Себе. — И всё это я делал не от ненависти. Не от страха. А потому, что не верил ни в кого. Ни во что. Если я разрушал — это потому, что не видел, что стоит оставить. Я не прошу прощения. Оно не нужно. Я не ищу оправданий — их нет. Но я не монстр. Он поднял глаза. Тишина была почти осязаемой. Как будто даже воздух боялся сдвинуться. — Я — результат. Не ошибки. А равнодушия. Пренебрежения. Ожидания, что кто-то другой спасёт. Он сел. И никто, ни Ломакс, ни Жизнь, ни даже Смерть, не проронил ни слова сразу. Впервые за всё слушание — зал был не ареной. А церковью. Пусть и без бога. — Суд объявляет перерыв, — сказал Смерть, щёлкнув пальцами так, будто закрывал крышку старого пианино. Он приподнялся и, насвистывая, покинул зал через узкую арку, за которой маячил чайник, ломящийся от пара, и что-то, что пахло крепким ромом и погребальными цветами. В зале остались трое. Жизнь. Ломакс. И Том. Тишина была тяжёлой, как одеяло, пропитанное дымом. Её не хотелось нарушать, но нарушить её — было делом чести. — Прекрасная речь, — сказала Жизнь, не поворачиваясь к Ломаксу. Она стояла у окна, которого не было, смотрела на мир, которого никто не видел. — Пробивающая, яркая. Почти убедительная. Как всегда. Ломакс сел на лавку рядом со своим «клиентом». Усмехнулся — не вслух, а кожей. — Вы, дорогая, — почти прошептал он, — говорите, как будто всё ещё верите в вину как в константу, а не как в договор. Жизнь повернулась. В её глазах не было нежности, и не было ярости. Только усталость, выжженная по стеклу. — Ты не понимаешь, Кевин. Он не человек. Он — нарушение. Нарушение всего, ради чего я существую. — Она посмотрела на Тома. — Ты же ведь не жалеешь ни о чём. Не так ли? Том Риддл поднял на неё взгляд. Долго. Пусто. И, пожалуй, слишком вежливо. — Я жалею, что люди были так… — Он сделал паузу. — Предсказуемы. Ломакс чуть повернул голову. — Скука — не преступление, Том. — Нет, — ответил Риддл. — Но на неё уходит жизнь. А это, полагаю, и есть преступление по версии уважаемой госпожи прокурора. Жизнь хотела что-то сказать, но промолчала. Она вышла, не хлопнув дверью, потому что такие, как она, не хлопают дверьми. За ней осталась только невыносимая ощущение правоты, которая никого не спасла. — Ты доволен, Том? — Ломакс подался вперёд, сцепив пальцы. — Всё идёт почти по плану. Ты даёшь мне минимумы, я вытягиваю максимум. — Он выждал. — Или ты хочешь проиграть? Том усмехнулся — по-настоящему. Без злобной гримасы, просто как человек, которому скучно играть в «угадайку». — А тебе не приходит в голову, Кевин, что мне всё это… не нужно? — Тогда зачем ты согласился на суд? — Любопытство. — К чёрту твоё любопытство. Ломакс встал. Его глаза стали тонкими щелями — змея, у которой отняли музыку. — Если ты хочешь проиграть — ты проиграешь. Если хочешь продолжать — я должен знать, зачем. Мне не нужен клиент, который плюёт на вердикт. — А ты не думаешь, — спокойно сказал Том, — что всё это и есть мой план? Он встал. Подошёл к Ломаксу. Не угрожающе — как к зеркалу. — Если я выиграю — я получу тело. Новое. Старое. Другую жизнь. Возможность вернуться. — Ломакс молчал. — И сделаю всё. — Том склонил голову чуть вбок. — Снова. — Тогда в чём смысл? — В том, что на этот раз, я не ошибусь. Молчание. Ломакс прищурился. — То есть ты не хочешь искупления. — Искупление — выдумка, — ответил Риддл. — Те, кто просят прощения, — слабы. — Он шагнул ближе. — Я не прошу. Я беру. — Но зачем тебе тогда я? Том остановился. — Потому что ты лучший. — Пауза. — А я хочу играть честно. Чтобы потом, когда они снова будут на коленях, я мог сказать: «Меня судили. И отпустили.» Он вернулся к своему месту. Сел. — Как тебе такая сделка, адвокат? Ломакс медленно улыбнулся. Губы его скользнули, как змея по бархату. — Я знал, что ты нравишься мне не зря. — Он вытащил часы. — Смерть скоро вернётся. И, полагаю, с ромом. Том посмотрел в пустоту. В ту, которую видел только он. — И чай будет холодный — проговорил он, — как всё в этом мире.