мне так страшно просыпаться, внутри шкафа кромешная темнота, но скелеты начнут выбираться.

записка и мокрый асфальт.    дождь стучал по крыше трейлера, как пальцы пьяного отчима по столу — нервно, без ритма. макс сидела на краю ванны, держа меж пальцев лезвие бритвы. нет, она не планировала сводить счета с жизнью. и боль себе причинять себе не планировала — и без самопомощи хватало с головой. макс просто придерживала это на всякий случай, если вдруг мысли зайдут слишком далеко — она бы их быстро остановила. в ушах стоял звон — толи от криков отчима и матери за соседней стенкой, толи от задержанного дыхания.     под ногами на холодной плитке, валялась записка: «если тебе снова будет плохо — приходи. в любое время. м»    макс смеялась, когда нашла это письмо неделю назад: ну только такой придурок, как майк, мог решить, что она пойдёт к нему!    лезвие упало в ванну со звоном. уставшие ноги бежали по мокрому асфальту. убей меня.    когда окно распахнулось, ворвался запах дождя, жвачки и алкоголя. в комнату влезла макс — с мокрыми волосами, расстегнутой курткой. она вся дрожала, сжимала челюсть, но даже в кошмаре собственной головы выглядела.. прекрасно? – ты пила. – майк нахмурился. источник запаха спиртного стоял прямо возле его носа. – а ты зассал – буркнула она. девочка вышагивала по его комнате, оставляя грязевые следы на чистом полу. – зачем ты пришла? – майк и не подозревал, что максин все-таки нашла ту записку. – убей меня.     она сказала это тихо, словно признание в любви. майку снова повторять не надо. он притягивает её за руку и впечатывается в неё поцелуем.    постель — поле боя. они не целовались — они кусались. они не обнимались — они давили друг другу на кости.  макс царапала его спину, чтобы майк вспомнил о ней еще и завтра. майк душил её — конечно, не сильно, боясь, но звезды перед глазами поплыли. – ты ненавидишь меня? – спросила макс, когда майк расстегивал пуговицу на её джинсовых шортах. – больше, чем себя.    это было самое честное, что он когда-либо говорил. хочешь?     утром макс стояла у окна, желая исчезнуть, как сонный голос раздался у неё за спиной: – ты завтра придешь?  – а ты хочешь, чтобы я пришла? – спросила макс. и неловко улыбнулась в ответ на улыбку майка. он закрыл лицо рукой и кивнул. – тогда жди. убей меня.2.    майк знал, что она придет. он не спал, он ждал. максин заставляла закатывать глаза и умела раздражать даже когда её не было рядом.    в итоге макс врывается к нему злая, пахнущая сигаретами.  – зачем ты это делаешь? – спросил он, когда в его плечо попал острый поцелуй. – потому что ты позволяешь – она хихикает и её смех звучит как разбитое стекло. но она права. майк позволяет. загнанная лиса.    она пришла слишком поздно. или это майк слишком поздно понял, как далеко они зашли. – убей меня – опять шепчет она. опять признается в любви. её руки в крови. майк не стал уточнять в чьей именно.    майк притягивает её к себе — не для поцелуя, не для секса. ему интересно, как именно бьется сердце человека, который ломается-ломается-ломается. майк бы очень хотел залечить её трещины. но она не дается, боится показаться слабой. как животное в капкане, шипящие на спасителя. загнанная лиса. – нет – говорит майк за все это время. рыжеволосая смотрит испуганно, дрожа. – ты больше не можешь приходить. – его голос ломается. – ты погибнешь от меня, а я — от тебя. все потерянно, макс.    а макс ничего не отвечает. она смеётся. она вылезает обратно в окно. на этот раз навсегда. недосып.    проходит месяц. майк все еще злиться. майк все еще ждет. будто бы это не он отказал ей и забоялся вести себя как глупый подросток — каким он и был.     окно продолжает быть закрытым.    иногда майку кажется, что он слышит её под окнами — будто она смеётся. но эти звуки – лишь приколы от его недосыпа и обсессии по рыжей стерве.    майк знал, чем все это закончится. они не могли закончить иначе. мои пустые бутылки    еще один месяц проходит медленными шагами, издеваясь своей выдуманной длительностью.     майк не ждёт, точнее, делает вид, что не ждёт.  но запах её духов — тяжелых, резких, с оттенком ванили и чего-то горючего, — не выветривается. въелся в кожу, простыни, стены.     майк ненавидит это.  ненавидит, что до сих пор вздрагивает, когда слышит подозрительный шум под окнами. ненавидит, что по ночам, иногда, ему кажутся её жгучие пальцы на его шее. но больше всего он ненавидит то, что она все-таки не приходит.  осколки    однажды, когда родители уехали на несколько суток, в дверь одинокого дома постучали.  майк уже знал, кто это.     он открыл, а перед ним стояла макс. не та макс, которая смеялась ему в лицо, кусала губы до крови, пока не слижет выступающие капли крови.     перед ним была тень.  бледная, дрожащая, с пустыми глазами, если позволите сказать, что майк смог их рассмотреть в темноте ночи.  – ты сказал не приходить, – шепчет она, как будто провинилась, опускает лицо, глядя на свои потрепанные кеды. – но сегодня мне точно некуда идти.     майк хочет захлопнуть дверь прямо перед её носом, оставить её и дальше промокать под дождём. заслужила. была создана для такого обращения.    но вместо этого майк шагает вперёд и притягивает в объятия. сильные такие, болезненные.     макс замирает. потом чувствует, как рушится у него на груди, ломается в мальчишеских руках.  – убей меня. – просит она. возможно, умоляет любить. – давай просто постараемся выжить. – предлагает майк, раз уж они мыслят аллегориями.  и впервые за всё время макс не смеётся над его глупыми идеями. что-то вроде конца.    утро выдалось пасмурным. еще бы — в августе хокинс заливается дождями. макс спит, майк — нет. он думает о том, что они просто какие-то осколки. они режут друг друга, потому что не знают, как прикасаться по-иному. но может, однажды, они научатся царапать без крови. но не сегодня.     сегодня — тишина. сегодня — передышка. сегодня макс лежит рядом, а майк не убегает.     что насчет завтра? оба не знают.