...

16 августа 1914 год       «Нойманна можно назвать привлекательным. Определенно, в нем есть что-то цепляющее взгляд, нечто необыкновенное, холодное и гнетущее, как надвигающаяся гроза в клубящихся тучах. Этот немец выдернул меня из привычного течения дней, заставив напряженно думать о нем. Даже довольно заметная персона, как Лоуренс, никогда не вызывала столь противоречивых эмоций. Никогда. Хотя в тот день, на палубе океанского лайнера, он казался недосягаемым идеалом профессионала. Его статьи производили на меня неизгладимое впечатление, но в них не было ничего живого, простите мне дилетантский взгляд. Ему об этом знать не обязательно. Мистер Баркли даже не с первого взгляда заметил мою короткую стрижку, думая, что часть волос спрятана под шляпкой. Ха! Глазастый! Пару дней назад мне повстречалась девушка по имени Йоке, милая особа, надо отметить. Не удавалась рассказать про нее в дневнике из-за стремительно мельтешащих событий. Зато вышла отличная статья для газеты о поиске ее сына. О не совсем законной перевозке ее в Химворде благоразумно пришлось умолчать. Надо же, я начинаю мыслить как Лоуренс, только начав карьеру. Может не для меня это? Иначе стану бездушной пишущей машинкой. Забавно, но для Секретов Домохозяйки получалось писать лучше, больше душевности было, да и в сарказме можно разгуляться. Дамам нравилось. Один раз пришло гневное письмо, но оно только вызвало насмешки других леди. Не могла же я просто так это оставить, не отметив в журнале? Мистер Краус особо не шпынял, довольствуясь неплохими рейтингами. Сейчас предаваться воспоминаниям особо приятно, по ощущениям прошло будто сто лет, на деле - не более двух недель, но сколько всего произошло. Совсем потерялась. Я написала одну статью, которую опубликуют через месяц. Дорога длинная, а почта через немцев подвергается цензуре. Видимо, им понравилось, что Бруно помогал искать Фридрих. Милый парень, на пару лет младше меня. Пришлось изрядно попотеть, чтобы он меня понял. Уроки немецкого с Лоуренсом не прошли даром - он смог обучить базовым выражениям. Сколько прекрасных людей мне удалось встретить за этот месяц! Господи, не могу вспомнить по настоящему дорогих мне людей, кроме родителей и брата. Неужели благословение снизошло в столь злачный час? Джон - истинный аристократ и джентльмен по натуре, а не роду деятельности. Врач. Мне ли не знать, сколь неприятно воспринимается в высшем обществе понятие работы. Мама чуть не поседела, узнав, что я планирую устроиться в журнал, а отец скорбно смотрел тяжелым взглядом. Меня любили, очень сильно. Я знаю, всегда знала… Что же пережил Джон, чтобы отстоять себя? Врач, играющий на пианино и дворянин, уважающий себя и свое время и, что важнее, других людей видит равными себе. Наверное, оттого с невозмутимым спокойствием может взирать на мир, вежливо поправляя его недостатки. А Томас - тоже занимательная личность, но есть в нем что-то от простолюдина, ох, вычеркнуть бы это старомодное словечко из лексикона. Дерзкие глаза выдают, которые ввинчиваются в собеседника, словно шуруп. Не смотрят так аристократы, те лишь с поволокой окинут взглядом, наклоняя голову. Судьба переплела наши дороги в этой небольшой бельгийской деревушке, чтобы… Для чего? Уж поверить в предсказания не долго. Вот я пишу эти строки, но в мыслях путается предательский Альберт Нойманн - обедневший дворянин, вынужденный волочиться на военной службе и выгрызать себе утраченные привилегии. Фридрих успел шепнуть о его звании: обер-лейтенант. Подозрительно невысокое положение для его лет и выправки, выдающей в нем хорошего военного. Завтра придется ехать с ним лечить гауптмана, предчувствие нехорошее» 20 августа 1914 года       «Дней, с момента последней записи, оказалось слишком много. Не успеваю чувствовать. Впервые не могу найти себе места, стараясь восстановить биение сердца в прежнем ритме потаенной тревоги. Не так остро и больно. Никогда люди, подобные Нойманну не вызывали моего интереса, не заставляли в нездоровом любопытстве глядеть украдкой, чтобы украсть мгновения задумчивого взгляда или поджатых узких губ. Злодеи в книжках всегда оставалась в тени презрения и порицания. Никто не хотел ничего знать о Горгоне или Тифоне. Никто не желал читать одержимые бредни Ловеласа. Никто не хотел рассмотреть злодея поближе, проникнуть в его суть, а тех, кто осмеливался расширить грани человеческих пороков отправляли в тюрьмы, подобно бесславно почившему де Саду. Чем дышит жестокий человек Альберт Нойманн? Кто или что занимает его мысли в минуты молчания? У него определенно есть жена - серебряное кольцо на безымянном пальце влажно блестит в тусклом дневном свете. Но увидела я его не с первого раза, почему то он часто прячет руки за спиной, невзначай прикрывая обручальное кольцо. Интересное наблюдение, я совсем не могу писать в моменты настоящего напряжения, когда чувства выплескиваются через край. Нужно дождаться полного равнодушия, пока появиться возможность взять перо и приступить к написанию статьи. В дневнике можно без прикрас выносить чувства, ведь никто их не осудит. Любой увидевший своими глазами преступления этого человека в ужасе бы проклял его и не пожелал вспоминать. Я же… хочу увидеть его еще раз. Нечто тянет меня к нему, не знаю, возможно, профессиональная чуйка заставляет волочиться за неприятным тебе. Да, Альберт Нойманн мне отвратителен, но интересен, как ядовитая кобра или тропическая лягушка причудливого цвета. Стоит ли спросить у Лоуренса? Приходилось ли ему преследовать столь отталкивающих личностей? Нойманн - дерзкий человек, несмотря на род деятельности, предполагающий безоговорочное подчинение. Никогда не забуду, как он спесиво, надменно протянул фамильное кольцо, случайно соскользнувшее с пальца из-за домогательств жирного хряка гауптмана, или как его там. Также, он окинул взглядом повешенных мирных жителей. Я не должна с таким холодным сердцем писать о таком, но печаль прошла вместе со слезами в ночь после этого жуткого зрелища. Все же, человек эгоистичное существо. Возвращение кольца вызвало больше гнева и обиды, чем незнакомые убиенные. Глаза Нойманна выдавали в нем независтливого человека, что не вяжется со всем остальным в нем. Удивительно, но он действительно волновался о здоровье жирного гауптмана (или все же хотел, чтобы все шло по правилам?). Ни капли желания сместить, занять чужое место. Поразительно. Совершенно не дополняет карикатурный облик злодея драмы. Конечно, в нем засели стереотипы: господин офицер, жестокий военный преступник с холодным взглядом и насквозь прогнившей, звериной душой. Но есть ли в нем еще что-то, нечто, заставляющее меня вглядываться в него. Каков он в отчаянии или страхе? С каким лицом женился? Выбирал ли он сам невесту или родители определили? В юности была у него любовь, разбившая сердце или это он уничтожил невинную душу? Каким он был ребенком? Меня сводят с ума ворох вопросов, которые вертятся вокруг Нойманна. В машине приходилось держать взгляд за окном, чтобы не пересечься глазами и задержать их на секунду дольше дозволенного. Эту привычку леди высшего света - не вытравить. Железные правила приличия кандалами сковывают тело, мешая дышать полной грудью. Сейчас они приносили пользу. Привлечь внимание такого человека - опасно, еще опаснее - разнюхивать о нем. Не перестаю себя удивлять, еще пять лет назад, моим вниманием не смог бы завладеть столь приземленный человек самого простого происхождения и приземленного характера. В ту пору только высоконравственных поэтов-суфражистов подавай. Приятные воспоминания, когда я шла гулять вместе со студентами Калифорнийского университета и загорелась желанием поступить на литературный факультет, куда стали активно стекаться другие женщины. Родители сжалились и оплатили обучение, но при условии, что дальше буду зарабатывать сама. Куда уж, все их внимание уделялось брату. Не завидую, он был вынужден оправдывать их ожидания за нас двоих. Но куда мне было деться, вот внезапная мысль пришла. Все вело к такому исходу: есть друзья, но их обязан сбалансировать враг. Я потратила четыре года на образование и еще три на работу в газете, природный талант проложил дорогу к настоящему карьерному взлету. Женщина - военный корреспондент, родись позже, стала бы первой в мире такой. Или я бы так и продолжала строчить для домохозяек? Хватило бы у меня мужества и силы, чтобы проложить путь? Испытывать себя довольно болезненно. Мысленная война с родителями за одобрение переплетается с желанием доказать миру свою значимость. Кому нужна очередная холеная дамочка, которой даже не хватило мозгов удачно выйти замуж?» 21 августа 1914 года       «Лоуренс сразу догадался, что мой интерес к Нойманну не поверхностное возмущение отвратильными поступками. Журналист, другого ожидать не приходится. Ничего конкретного не говорил, не осуждал и не пытался вмешаться, вразумить. Тревожно помолчал, оставив в одиночестве. Не знаю, для чего мне сгодится Альберт Нойманн? Написать об этом человеке статью в газету, которая обязательно поднимет международный скандал? Честно, руки чешутся сделать нечто эдакое, шаловливое и приводящее к печальным последствиям. С детства была во мне подобная черта, характерная для нарушительниц спокойствия: вечные капризы и создание неловких ситуаций - живительная кровь для подобных мне. Скучаю по урокам фортепиано со строгой французской учительницей музыки. Дразнить ее жалко было - она сначала заорет, а потом заплачет и пойдет жаловаться родителям. Приятные деньки, начинаешь скучать по ним, когда привычный комфорт обернулся томящей неизвестностью. Несмотря на все попытки отвлечься, лицо Нойманна всплывает перед глазами. Светлые редкие волосы зализаны, прикрыты неснимаемой фуражкой - стесняется или даже в таком соблюдает беспрекословно устав? У него выразительная внешность, просящаяся на холст художника: выточенные острые скулы и грозная ухмылка, секущая заточенным лезвием. Глаза - печальнее всего, безжизненные, одинокие. Серые, как пасмурное небо. Фигура хоть и вытянутая по струнке, расслабленная, но кроется в ней нечто напряженное, надрывное. В войне ли дело? Или прошлое сломило его еще в нежном возрасте? Мое детство - лучшее на планете, если судить со стороны. Строгие родители, но понимающие. Они любят меня. Я знаю. Большинство людей даже во снах не видят того, что позволено мне. Почему я пошла в профессию? Чего мне не хватало? Яркость впечатлений легко добрать светской жизнью, чья спокойная гавань таит пристанище ядовитых змей. Виной ли всему мой характер, слишком вспыльчивый и рвущийся к новым границам? Чего стоит мой импульсивный шаг, которым я лишила себя длинных волос. Ух и смеялись все в отделении газеты! Чуть не довели до слез, противники прогресса! Любя, я это пишу, конечно» 22 августа 1914 года       «Нойманн вернулся в Химворде. Пишу это известие с радостью и одержимым желанием выведать все возможное об этой личности. Лоуренс взволнованно остановил, посоветовал не лезть на рожон. Разве безрассудность не является хорошим качеством для журналиста? Именно она привела меня в эту маленькую бельгийскую деревушку, свела меня с прекрасными людьми и именно она подарила мне возможность опубликовать первую серьезную статью в моей жизни. Но готова ли остановиться? Нет! Ценность собственной жизни всегда ощущалась мной поверхностно. Не мудрено, ведь я ее совсем не знала. Никогда не могла знать, каково каждый день бороться со смертью, мучительно зарабатывая центы на пропитание. Когда я пришла в газету, мне хотелось освещать проблемы классового неравенства, но предательские предрассудки приготовили мне место эксперта по свежести огурцов. Прижилась я в нем, сидела влитой, но никогда не следовало останавливаться на достигнутом. Предприимчивая нотка отца победила во мне, и я вызвалась добровольцем писать статьи о войне для домохозяек. Революционно, похвалю я себя. И, часто думаю об этом, довольно справедливо. Разве писать для домохозяек постыдно? Чем они хуже мужчин, читающих Нью-Йорк Таймс и Бостон Глобал? Безрассудство покинуло меня, когда я оказалась в непосредственной близости с ним. Нойманн скосил на меня удивленный взгляд, немного подняв уголок губ. Холод кольнул легкие. Перед глазами вспыхнули жуткие картины убиенных. Трудно описать, что заставило меня в ужасе замереть перед ним. Наверное, впервые в жизни испытываю подобное. Раньше злодеи оставались на книжных страницах, но сейчас, когда перед тобой стоит человек из плоти и крови, воспринимать доводы рассудка становиться сложнее. Нечто первобытное завладевает телом, вышибая разум. Повезло, что он быстро ушел. Пекарь сказал потом, что он искал себе кухарку» 24 августа 1914 года       «Великая находка для журналиста - получить доступ к повседневной жизни желаемого объекта. Вот удача подвернулась и мне. Новая кухарка Нойманна оказалась болтливой особой к моему удовольствию, и до безумия ненавидящей немцев. Два важнейших качества для информатора в одном человеке, как говорил Лоуренс. Она согласилась провести меня в дом к Нойманну, где он остановился. Все же, для полноценной справки стоит узнать, как человек ест. Она провела меня в небольшое помещение с одним окном с одиноким скромным столом и стулом. Самая простая еда, которая только может быть. Ест только, чтобы насытиться? Неловкие, скованные движения. Локти тесно прижаты к торсу. Мне тут же представился он маленьким, тщедушным мальчишкой, который вечно зажат неуклюжестью своего существования. Левая рука осторожно держит хлеб, будто боясь раздавить. Он также держал мое кольцо. В правой зажата ложка, повернутая под углом. Нелепое сочетание. Поел он быстро, небрежно вытерев рот салфеткой. И ушел, выскочив за дверь. Несколько минут я продолжала стоять за ширмой, перебирая варианты моего отношения к нему. Сейчас он раскрылся с новой стороны, совершенно противоположной его позиционированию в профессиональной жизни. Кухарка толкнула меня, намекая, что мне пора бежать. Еще раз поблагодарив, и сунув совершенно по-американски ей франк в придачу, я решила навестить Джона» 25 августа 1914 года       «Немцы еще особо не распоясались, вроде ходили, высматривали шпионов и партизан, ввели комендантский час, но решительные действия завоевателей не предпринимали. Неужели Нойманн такой один на всю германскую армию? Вдруг Фридрих не договаривает, или попросту не знает об истинных связях обер-лейтенанта? Деревенские побаивались, чего таить, да и поведение некоторых солдат могло считаться переходящим грань, но комендант бдительно следил за подобными проявлениями мужской натуры. Нойманн был в числе тех, кто готов приструнить за неподобающее поведение. Его, насколько стало известно от Джона, перевели после смерти гауптмана, а на освободившееся место пригласили офицера рангом выше, поэтому мужчина был недоволен более обычного. С трудом скрыла радость от этого известия. Прошло недели две с немецкой оккупации - дела начали понемногу ухудшаться, но не с их стороны. Часть рабочих разбежалась с шахт, бросив семью. Нанимать жилье стало дороже из-за чего Лоуренс впал в уныние - статью отправил с трудом, а деньги за нее придут еще не скоро. Казалось, военная тема должна быть с самого начала обреченной на успех, но каждый мелкий журнал норовил урвать кусок славы из-за чего не удавалось выйти в свет качественному материалу, на который требуется немалое количество времени. Даже страшно ехать на почту, вдруг там горы недовольных писем от мистера Крауса. Одна статья за месяц - непозволительно мало во время ежесекундно меняющейся обстановки. Однако, она определенно подходит целевой аудитории. Поиск маленького сына матери одиночки. Я горда собой, не буду строить скромницу» 26 августа 1914 года       «Я начинаю казаться сумасшедшей дурой, в первую очередь для друзей. Себя я таковой почему-то не считаю, возможно, обманываюсь перспективой написания объемного материала об Альберте Нойманне. Моя изначальная задумка раскрыть подобного человека не сдвинулась с мертвой точки, поскольку слежка за немецким офицером может привести в небольшое подвальное помещение без окон. Все удается поймать его на улицах или в магазинах, но подойти ближе, или тем более рассмотреть лучше - не получалось. Он заходил к продавцу книг и купил (ого, даже тут он ценит порядок, а не просто реквизировал!) Призрака Оперы. Неожиданный выбор, но вполне понятный - не успел прочитать популярную книгу из-за работы. До сих пор, не могу смириться с мыслью, что подобные люди читают книги, и вообще хоть как-то проводят свой досуг. Зато удалось выяснить, где он квартируется. Залезть в окно по дереву будет уже слишком, верно?» 27 августа 1914 года       «Все же чувствую небольшую досаду от ограниченности моего положения в женском теле. Разумеется, 20 век не Древний Рим, где меня бы отнесли к категории равноценной рабам, но все равно на леди моей профессии поглядывают косо. Хочется уже избежать озадаченных шепотков и просто представляться женой Лоуренса, да и в таком случае не спастись - будут бесконечные расспросы, почему мы ходим не вместе и живем на разных этажах. Переспать с ним для простоты уже? Не хочу, как бы я не восхищалась широтой мысли суфражисток-самиздатчиц, которые не хотели афишировать свои имена из-за страха быть убитыми, ведь они призывали к половой распущенности (свободе?). Ложиться в постель с нелюбимым мужчиной, только ради удовлетворения плоти - слишком прогрессивно, слишком дерзко и слишком для меня… Я спала с Норманом по симпатии, хотя думала, что только для опыта, раскрепощения зажатых этикетом чувств. Ложь. Самообман. Я привязалась к нему. Смогу ли заняться подобным с Нойманном? Господи, я даже пишу это дрожащей рукой…» 28 августа 1914 года       «Всю ночь вспоминала родительский дом. Вернусь обратно, как только закончится война и я напишу несколько статей о фронте. Потом, наверное, сяду за материал о Нойманне и переживании войны в целом. Пройдет достаточно времени, чтобы гнев на немцев поутих, а значит меня не будут караулить, желая проломить голову камнем за связь с немецким офицером. Все же, я совсем незрелая девочка, живущая мечтами. Проблема вовсе не в реализованности, а болезненной привязанности к родителям, несмотря на их строгость. У Джона тоже были строгие родители, но он их не любит (честно признался). Но почему у меня наоборот? В чем причина разных реакций у человека на одинаковые события? Брата подобная опека не сделала похожим на меня, только закалила и он с гордо поднятой головой отправился покорять бизнес Нью-Йорка, легко исполняя повеление родителей. Почему я так не могу, зачем мне нужна война? Вдруг это нереализованные подсознательные течения по Фрейду? Здорово будет попасть к нему на консультацию! Никогда не избавлюсь от своих детских импульсов» 29 августа 1914 года       «Лоуренс едет на фронт. Сегодня он потряс этой новостью, которую следовало бы ожидать. Он подзасиделся в тылу без стоящих статей. Да, он брал серьезное интервью у коменданта, но это не сравнить с реальными боевыми действиями. Не знаю, как к относиться ко всему этому, будто выбили почву из под ног. Пускай, Джон и Йоке остаются, а Фридрих иногда заезжает проведать, пока его посылают по делам в наш городишко, успевший стать родным. Уход Лоуренса стал чем-то, завставившим резко стать серьезной. Так или иначе, но он был опорой, дающей представление о высокой журналистике, задавшей ориентир для меня. Хочется, чтобы он прихватил меня с собой, даже лишь в качестве бесполезной ассистентки или подруги для развлечения в дороге. Тогда и беспричинно тосковать не пришлось бы, вместе было бы веселее жаться к друг другу, пока враждебный мир агрессивно напирает. Но мы не друзья вовсе, только попутчики, которые случайно сблизились в дороге, притягиваемые общими целями. И опять, я наступаю на те же грабли - влюбляюсь в мужчину, который не хочет любить меня. Он не мог не замечать приличной одежды, да довольно простенькой, но с гонорара начинающий журналистки газеты для домохозяек - подобное не купишь. Все видел, но предпочел не задавать лишних вопросов, довольствуясь легким общением, возникающем в тяжелые моменты, но никогда не перерастающего в нечто глубокое, по-настоящему чувственное. Увлекаться мужчиной, давать ему всю себя - унизительно и нелепо, особенно, когда ты ему не нужна. Стоит признать, я позволила себе это, только потому, что я слишком высокого о себе мнения, и полагала, будто Лоуренс обязан испытывать ко мне похожие чувства. С другой стороны, я совсем его не знаю. Популярный журналист, побывавший в горячих точках. С двадцати лет освещавший события русского бунта 1905-1907 годов, и зарекомендовавший себя как настоящего выдающегося таланта. Я в двадцать еще училась сносно писать. Надо же, передо мной достойная личность, которую стоило многогранно раскрыть, но никакого глубокого интереса я к нему не испытывала, лишь затаенную зависть. Однако, может ли это считаться за желание идти собственным путем? Альберт Нойманн станет сенсацией, или я выйду замуж за первого предложенного родителями!» 30 августа 1914 года       «Лоуренс уехал. Провожали всем скопом: я, Джон, Йоке и Фридрих. Йоке даже немного плакала, поскольку устала расставаться с важными людьми. Из меня слезы не шли. Довольно странное чувство. Больше радовалась, что Фридрих разговорился и поподробнее рассказал о Нойманне. Рос в бедности, однако семья не была ужасной или откровенно пьющей, милой и дружной, усердно вгрызающейся в дворянский статус, хотя уже давно утратившей все внешние признаки роскоши. Никогда его не били, не ограничивали, кроме навязывания правил этикета и убеждения держать лицо, ведь он настоящий рыцарь, джентльмен, как сказали бы в США или Англии. В школе учился без плохих оценок, поведение было сносное и все тут, прошел подростковые годы без каких-либо ярких вспышек. После пошел по стопам отца - офицерская карьера, сделанная с большим трудом. Там уже отец Фридриха и задружил с ним, сошлись на общих взглядах и суровых характерах, хотя никогда они особо близки не были - никаких взаимных походов в гости или совместного крещения детей. Странная дружба, если она вообще была. За годы службы Нойманн стал еще грубее, чем был до этого. Отец Фридриха любил причитать пьяным, что как только они познакомились, Берти - так называл он его, совсем отдалился и ожесточился. Одевался он всегда с иголочки и по уставу, что выгодно подчеркивало его на фоне остальных. Карьера шла натужно, как-бы из под палки. Сложно сказать, в чем была истинная причина, ведь он действительно был лучше многих, занимавших более высокий пост. Но ни разу за эти долгие годы не было от него ни слова, ни взгляда зависти или небрежности по отношению к начальству. Отец Фридриха прямо терялся в этом, нарочно провоцируя того на эмоции, но все было тщетно. Вместе с этим, в нем начисто отсутствовал страх перед старшими по званию и какое-то бы ни было заискивание, желание услужить. Только строго оговоренные обязанности. Дальше полномочий никогда не заходил, но въедливо находил белые пятна в уставе и мог издеваться над солдатами, устраивая им настоящую Спарту. Нельзя сказать, что Фридрих попал под горячую руку, ведь Нойманн никак не выделял его среди остальных резервистов, но пренебрежение сочилось из него ядовитыми парами. Неизвестно, что наплел ему про парня отец, но явно ничего хорошего. Удивительно осознавать, что Альберт Нойманн - ничего из себя не представляет. Обычно злодеи крайне пафосны и выдаются талантами, по крайне мере, портить жизнь людям. А этот… человек вовсе не являлся кем-то значимым. Обычный каратель, исполнитель, коих тысячи. Что же не дает мне покоя?» 1 сентября 1914 года       «Нойманн находился в основном на канцелярской работе, которая определенно его не радовала. Было в нем нечто нервное, когда не можешь получить желаемое и безрезультатно ждешь. Не удивительно, подобные ему жаждут крови, словно акулы и нисколько не боятся возможной смерти, поскольку сами никогда не жили. Альберт Нойманн - трафарет, иллюзия полноценного человека с чувствами. Не знаю, не могу делать каких-либо выводов без полноценного близкого контакта. Биография, пересказанная другим человеком и отрывочные встречи не могут дать полной картины. Нужно лезть дальше, куда никто не осмеливался. Я еще ни разу не встречала подробного, детального портрета карателя, безжалостного убийцы, лишь высокоморальные ограниченные клейма, не позволяющие увидеть суть, оголенные нервы. Меня уже не смущает двусмысленность собственного поведения. Одержимое желание вникнуть в объект материала пересиливает моральные ограничения. На репутацию мне всегда было плевать, откровенно говоря. Чего стоит только моя умопомрачительная стрижка, вызывавшая пересуды везде, куда бы я не пришла. Даже тактичный Джон косился периодически на нее, а уж Лоуренс грозился написать о сумасшедшей суфражистке, стриженной под мальчика (но только хорошее, как он заверил). Нойманну было совершенно все равно, только окинул чуть удивленным взглядом, будто принесли на завтрак вместо двух яиц три. Ну как может сочетаться в одном человеке культурная отсталость и равнодушный прогрессивизм?» 2 сентября 1914 года       «Завести роман с Альбертом Нойманном, женатым мужчиной и жестоким убийцей по совместительству. Я ли придумала это? Новая мода? Как сразу все девушки кинулись вытаскивать из канав ужасных горбунов или хотя бы просто неказистых нищих, после прочтения Собора, так и я создам мрачное веяние. В этом есть своя прелесть для личности, зарабатывающей на жизнь творчеством. Почему нет? Вполне возможно освещать гнусности мира, подчеркивая их неотделимость от хорошего. Нежен ли Нойманн в постели или ограничивается механическими движениями, которые необходимы только для продолжения рода? Не сказать, что мой опыт может раздавать оценки, но есть в нем нечто не разбуженное, такое припорошенное снегом - лишь приложить малость усилий и вспыхнет буря, мгновенно уляжется и явит скупой лишний вздох. Представлял ли Нойманн свою смерть? Сколько всего можно рассказать об одном человеке, не сосчитаешь граней. Его легко могли послать на фронт, где он скончался бы в сырой земле, жующим язык от боли или остаться безвольным инвалидом, никогда не встать и не услышать больше. Я не буду горевать о нем, как о Лоуренсе или Фридрихе, если злая судьба не убережет их. Ни капли не прольется моих слез по нему» 3 сентября 1914 года       «Он заметил. Прошло достаточное количество времени, чтобы мое тайное пристрастие всплыло наружу. Нойманн ухмыльнулся привычной тесной ухмылкой, когда выходил от коменданта и заметил меня, стоящую у входа с записной книжкой на готове. Он подошел и пригласил меня взять у него интервью, раз американской журналистке так интересна его персона. В его глазах явно присутствует любопытство, готовое перетечь в нечто большее. Похоже, на роду мне написано спать с женатыми. Чего только не сделаешь ради хорошей истории. Не нахожу в себе места, завтра произойдет судьбоносная встреча, приближающая эту странную одержимость к завершению. Я жажду эту встречу. Я боюсь эту встречу. До сих пор, не вериться, что она состоится по его инициативе. Даже думать не хочется о грядущем. Лучше не думать. Надо попросить у домоуправительницы что-нибудь для сна» 4 сентября 1914 года       «Ночь выдалась тревожная, но травяная настойка срубила ближе к полуночи. Я решила надеть простое лиловое платье и оголить немного отросшую стрижку, выйдя на улицу без шляпки. Привыкнуть к бесконечно разглядывающим глазам невозможно, чувствую себя голой. Нойманн ждал меня в знакомой квартире, где я подглядывала за ним из-за ширмы. Посреди комнаты был один стол и два стула с разных боков. Будто камера для допроса. Неизвестно, кто из нас окажется с какой стороны. Он привычно холоден, не показывает эмоций, кроме задорной смешинки в глазах. Я приступила к вопросам, которые остались не закрыты: - Вы верите в бога? - Какого? - вопросом на вопрос ответил он, расслабленно откинувшись на спинку стула. - Любого, - немного раздраженно вырвалось из меня. - Нет, - не изменил выражения лица. - Почему? - начало оставалось скверным. Он не хотел открываться, довольствуясь вымученными ответами. - Вы лишены глаз, фройляйн американская журналистка? - Вы атеист? - Это единственное, что еще может позволить себе приличный человек. Лучше отсутствие бога, чем злой бог. Я быстро все записала, перелистнув страницу: - Как вы относитесь к антивоенному движению? Во многих странах прошли митинги против войны, - Лоуренс приносил газеты с последними новостями. - Замечательно, несмотря на размытость вопроса, - не шевелился он. - Немного не характерно для человека вашей профессии, ведь отсутствие войны лишит вас работы, - решила отринуть тактичность, желая внести перчинку в интервью. Вдруг, его это заденет. - Хочешь мира, готовься к войне, - нагло уставился он глаза в глаза. Напряжение нарастало, но я уверенно продолжала записывать карандашом: - Вы сочувствуете какой-либо политической силе? - Не стоит сочувствовать кому-либо, особенно политикам. Они напугают вас больше, чем я. - Вы аполитичны? - решила не скрывать своего страха перед ним. Он действительно страшный человек. - Нет, - скупо брякнул он, а я не стала настаивать. Решил поиздеваться, каждое слово вытягивать приходиться. Ничего! Просто так не отстану. - Вы боитесь, что Германия проиграет войну? - Нет, - но напрягся. - В любом случае, победителей не будет. Карандаш затупился, поэтому пришлось ножом подправить его: - Вы любили кого-нибудь? - перешла к новой теме. - Людей невозможно любить, - застывает на месте, выдавливая рваный вдох. - Да, фройляйн Теодора, я считаю женщин людьми равными мужчинам. Вам приятно это слышать? - А вас кто-нибудь любил? - не удерживаю вопрос. Он возникает в голове быстрее, чем вопрос о женских правах. Нойманн растерянно молчит. - Верно, вас невозможно любить. Вы монстр. - Осторожнее, фройляйн, - тихо предупреждает Нойманн. - Вы еще ни разу не испытывали собственных демонов, стоит ли их звать? Господи, неужели он догадался? Понял, что на вопросах я не остановлюсь и обязательно залезу к нему в постель, желая рассмотреть каждый аспект его жизни? Только не заглядываю в ночной горшок, грехи мои тяжкие… - У вас есть жена, но вы ее не любите, - не унимаюсь, влекомая желанием сильнее меня. - Дети, как они? - Дерзкий разговор мне по сердцу, дорогая фройляйн. Но готовы ли вы заплатить за него? - затаившейся угрозой говорит он, поднимаясь со стула. - Время вышло. Увидимся завтра в восемь вечера. Нойманн оставил меня сидеть в прострации. Сердце бешено стучало все это время, а я даже не заметила. Завтра он продолжит говорить. Что ему надо?» 5 сентября 1914 года       «Мне повезло заставить Лоуренса подтянуть мне немецкий, в каком-то смысле, именно он спонсор моего интервью с Нойманном. Фридрих также неплохо приучил к речи носителя языка. Поначалу мне нравилось вся эта маленькая игра, пока я не разобралась насколько Нойманн тяжелый человек для описания, не вписывающийся в рамки добра и зла. Он будто стоит над человеческой природой, над искусственным пониманием достоинства и чести, которые придумал социум для защиты. Нойманн играет по правилам общества, но сдвигает границы, когда позволено применять насилие. Он разрешит повесить укрывающих партизан, будет стрелять в женщину с ребенком на руках, препятствующую угону мужчин на работы, и с холодной улыбкой позволит старшему по званию домогательства. Но вместе с этим он прогрессивно мыслит. Обер-лейтенант Альберт Нойманн. Кто же ты такой? - Для вашего возраста у вас невысокое звание, - решила принять его вызов. - Почему так вышло? - Я хорошо выполняю свою работу, - невозмутимо улыбнулся мужчина. - Вам неведомо подобное положение, ведь вы никогда не испытывали трудностей в достижении своих целей, милая дерзкая фройляйн. - Вы можете рассказать ваши мысли обо мне, - облизнула губы высохшей слюной. Это лишь его взгляд, посмотрим, насколько точным будет. - Вы из богатой семьи, - ухмыльнулся немного. - У вас есть брат, который полностью удовлетворяет требования родителей, поэтому вам позволено заниматься журналистикой. Будь вы единственным ребенком, никогда бы вас не выпустили в открытый мир. Вы слишком открыто демонстрируете свои взгляды, значит, никогда не были серьезно гонимы. Вы нравитесь людям, вы безопасны и ранимы. Вы никогда не терпели неудачи, у вас читается это в глазах. Верно? Встретить герра Баркли - удивительная удача, особенно общаться с ним. - Вы следите за военной прессой, раз знаете мистера Баркли? - Да, - приблизился он. Грудь стискивают ребра. - Мне интересно, что вы про меня напишите. Буду признателен, если имя останется в тайне. Хочется сохранить приватность, понимаете? - С чего вы решили, что мое интервью не станет приложением к криминальному делу военного трибунала? - Вы слишком порывисты, чтобы потратить столь интересный для вас материал на сухой отчет. Я знаю, зачем вы здесь. В моей голове пронеслись несколько мыслей сразу: - Зачем вы женились? - По той же причине, почему вы до сих пор не замужем, - ненавижу его манеру говорить. Господи, он так смотрит, будто знает меня с младенчества. Нет! Лишь иллюзия - он прощупывает почву, разнюхивает слабости. Сам Нойманн пах стерильностью, просанированной от вшей формой. Запах мыла и хлора начинал мешать думать. - У вас есть дети? - Мальчик и девочка погодки около четырнадцати лет, остальные - мертвы, - холодно выпалил он. - Вы изменяли жене? - меня дьявол тянет за язык. - Нет, - пораженно вскидывает брови. - Вы меня радуете, не зря трачу личное время. Я с удовольствием прочитаю ваше видение меня в будущем. Конечно, если вы осмелитесь написать столь злачную повесть. - Почему вы не спали с другими женщинами? - не отпускаю тему. - Многие мужчины не верны своим женам. - Я честный человек и давал клятву на алтаре, - невозмутимо отвечает Нойманн, держа прямо спину уже продолжительное время, словно кол проглотил. Стало гадко и досадно. Как глупо. Очередная дешевая бравада, что я смогу легко предложить себя ему просто так. Он не захочет переходить черту только лишь из принципа и желания посмеяться, помучить в догадках» 6 сентября 1914 года       «Правда становится все объемнее, но она до безумия проста. Изначально лежала на поверхности, не прикрытая и очевидная. Как не парадоксально, именно к ней приходишь дольше всего. Альберт Нойманн - разный. С семьей и детьми - спокойный отец, выполняющий свои функции, на службе - грамотный исполнитель, не подсиживающий начальство и коллег, в повседневной жизни - интересный собеседник с философским складом ума. Наверное, про каждого можно составить портрет, который не совсем приятен со стороны. Но не каждый убивает людей не моргнув глазом: - Вы ничего не чувствуете, когда убиваете людей? - Отнюдь, иногда приходиться рассуждать наперед, - привычно сидел он напротив за дощатым столом. - Каждая съеденная пешка может приближать поражение, даже если они не принадлежат тебе. Это вызывает некоторое ощущение беспокойства. Я связалась с сумасшедшим. Да, Нойманн не бегает голым по улице и не видит галлюцинации, но его жестокосердие делает его отличным от большинства людей. Другие немецкие офицеры не совершали подобного, а если приходилось, то в их глазах читалось сомнение, нежелание и притупленная боль, смешанная со страхом за собственную жизнь. - Вы сказали, что считаете женщин равными мужчинам. Что вы подразумеваете под этим? - Большую часть жизни, точнее, то, что приводит ее в равновесие. Без мужчины - нет женщины и наоборот, - пристально всмотрелся мне в глаза. - Нельзя лишать возможностей одну из сторон в пользу другой. Я поддерживаю ваше решение взять судьбу в свои руки, несмотря на богатую семью, готовую поднять при падении. Мне хочется верить в его искренность, но я уже и так слишком увязла в романтических глупостях. Все же, Альберт не думает так, возможно, ему совершенно все равно на женские права. Существующий порядок вещей его совершенно устраивает. Если я пересплю с ним, то это станет своеобразным покаянием, которое я наложу на свое тело, чтобы поставить точку в главе под названием Альберт Нойманн. - У вас есть хобби? Любимое дело в свободное от работы время, - поспешила пояснить слово. - Да, слышал такое слово в английских романах. Мне нравиться учить языки, - улыбнулся он шире обычного. - На самом деле, мы могли бы вполне говорить на английском, но тогда мои ответы были бы не совсем честными, верно? Язык меняет мышление, вы, например, становитесь сдержанней, говоря на немецком. - Лучше продолжим на немецком, - сглотнула комок. - У вас детский почерк, - зачем-то сказал он, приподнимаясь над столом. Трудно не согласиться. Буквы у меня выходили крупными и круглыми, что всегда вынуждало часто менять блокноты. - Есть ли поступок, за который вам стыдно? - Да, - привычная волчья ухмылка отразилась на лице, с ехидной насмешливостью в глазах. - И это произошло буквально на днях. - О чем вы? - внутри гаденько зачесалось, предвкушая ответ. - Вы уже догадались, - не желает развернуто отвечать, отдавая реакцию мне на откуп. - Зачем вы согласились, вернее, пригласили меня взять у вас интервью? - недовольно процедила, сжимая карандаш ладонью до скрипа. Будто мне не было унизительно ходить за ним по пятам, наводя справки и подглядывая при удобном случае. - Мне стало так жаль вас, что во имя спасения пришлось выделить лишний час, - глумливо хохотнул он. Сволочь! Никогда час за эти три встречи не набегал, максимум полчаса получалось! Украсить бы его лоб пулей меж глаз! Надеюсь, рано или поздно, его кто-нибудь убьет и освободит землю от такого чудовища. Не скрою, мне жаль его жену и детей, которые останутся без отца, но желание возмездия сильнее сочувствия к частным единицам. Тогда, чем я отличаюсь от Нойманна? Его история становится проверкой на человечность. - Обойдемся без этого, - подавила нарастающую волну гнева, подкатывающую к горлу. Он провоцирует, видя мое взвинченное состояние. Не поддаваться. - Разве? Я делаю вам медвежью услугу, снабжая необходимым материалом, - придвинулся еще ближе. - Для не самой талантливой журналистки и не самой умной женщины - это подарок! - Хватит, осталось пара вопросов, - попыталась надавить я, но он недовольно скривил губы. - Фройляйн, я достаточно терпеливо относился к вам, и видимо это вселило в вас убеждение, что вы можете пользоваться привилегиями в общении со мной. Не скрою, моя мягкосердечность имела место быть, когда я простил вам самовольную прогулку, но впредь этого не повториться. Извольте откланяться, Теодора. - Стойте! - вскочила я, преграждая ему дорогу. Мужчина шокировано распахнул глаза, замерев. Внутри все свернулось ледяным ужом. - До свидания, герр Нойманн. Да, струсила! Не могу простить себя за подобное малодушие, ведь это ставит под сомнение мой профессионализм. Альберт покинул комнатку и больше я его не видела в городе, видимо, последний день, когда он тут квартировался. На руках скудные записи, но даже их можно облечь в художественную форму, заслуживающую внимание. Стоит только правильно вспомнить несколько факты, а ощущения» 10 сентября 1914 года       «Я поймала себя на мысли, что не хочу покидать провинциальный сонный городок, который застрял во времени: средневековые фасады домов, мощеные улочки и живописные хвосты рек, сокрытые нежной зеленью. Тревожное предчувствие скорого отъезда бередит сердце, оставляя томящуюся тоску. Йоке и Фридрих стали частью моей жизни. Все чаще я проводила с ними время, гуляя по извилистым тропинкам вдоль реки. Даже частные отлучения Фридриха не становились препятствием для трогательной дружбы. Мне впервые так сильно хотелось душевной ласки, желать проводить все свободное время рядом и планировать совместное будущее. Правда, Альберт Нойманн не захотел бесследно исчезать, оседая мрачной тенью за спиной. Сегодня вечером, когда я возвращалась от Йоке, он неторопливо прогуливался вдоль моего дома (он действительно стал таковым, другие эквиваленты придумывать не хотелось). Руки привычно спрятаны за спиной, осанка окаменело держится прямо и взгляд впивается ледяным уколом. Я замерла, но он быстро заметил и подошел: - Фройляйн, спешу вас уведомить, что меня направляют в Восточную Пруссию для окончательного решения вопроса с генералом Самсоновым. Вы можете осветить это событие, если желаете продолжить изучение моей личности. - Зачем вам это, герр Нойманн? - растерянно спросила я, не зная, как относиться к происходящему. Не сомневаюсь, мужчина выполнит обещанное. - Это нужно вам, - невозмутимо подставил локоть, приглашая на прогулку. - Неужели взрослая женщина боится выполнять свою работу? Мне казалось, что вы гораздо отважнее, чем взбалмошная девица из богатой семьи. - Я боюсь вас, - все говорит о том, что следует разорвать эту нелепую и легкомысленную связь, которая ставит меня в унизительное положение. Почему я медлю? Будто нечто тянет меня в бездну, уговаривает и лжет, будто риск в моей профессии совершенно оправдан. - Неужели я пугаю вас больше, чем война? - оскалился мужчина, заглядывая мне в лицо. - Герр Баркли не сможет вечно вести вас за ручку, однажды придется отправиться в опасное путешествие с малознакомым мужчиной, чтобы вытесать себя из камня. Я, сколько себя помню, всегда отдавался рискованным порывам, чтобы обрести независимость, хотя мой род деятельности говорит о противоположном. С другой стороны, какие у меня варианты? Лоуренс не сможет быстро ответить, а статья с уникальным материалом уже должна быть написана (одной удачной статьи мало, пускай и очень успешной. Да и деньги от нее заканчиваются). Или прилепиться к семье Йоке в качестве нерадивой подруги, или же вернуться в США, поскольку варианта попасть на фронт без связей - нет. Нойманн упал ко мне в руки. Мне действительно повезло. - Неизвестность, - неопределенно вымолвила я, но он прекрасно понял. Шрам над редкой широкой бровью привлек внимание. - Откуда у вас этот?... - Удивитесь, но за ним не стоит никакой красивой истории, - мягко улыбнулся он, поэтому я не веря вгляделась в его лицо. - Повздорил со сослуживцем, и тот начал пьяным на меня нападать. Я усмирил его прыть, но тот успел порезать меня разбитой бутылкой. Ничего такого, обычная пьяная драка. Нойманн хохотнул, притягивая ближе. Видимо, судьба мне - сгинуть в огне. Откуда такое пренебрежение жизнью? Неужели роскошная юность забирает спокойную зрелость, желая уравновесить? Бушующий подросток кричит, требует всем естеством принять приглашение. - Я поеду с вами, герр Нойманн» последняя запись в этом блокноте       «Ночью, перед отъездом, прогремел взрыв и стали доноситься крики, звуки выстрелов. Все сливалось в неразборчивую какофонию. Помню, как вышла посмотреть поближе, влекомая болезненным любопытством и вкус крови во рту, острое жжение в животе и темноту, забившуюся в горло. Как оказалось, прошло несколько дней. Джон скоропостижно уехал в Англию, а Нойманн незамедлительно отправился по приказу. Со мной остались только Йоке и Фридрих. Забавно, но я испытала некую досаду, что больше не увижусь с Нойманном (Джон, разумеется, более сердечный и оставил адрес). Будто это все было зря, но сердце мое спокойно. Есть ощущение, что эта глава в моей жизни закончилась и я готова приступить к следующей. После того, как я оправлюсь, планирую вернуться в США и продолжить работать в журнале, но параллельно писать книгу об Альберте Нойманне - загадочном мужчине, который так и не позволил раскрыть себя. Думаю, смогу из имеющегося материала слепить нечто достойное. Прощание с Йоке и Фридрихом было тяжелым, даже не хотелось начинать этот момент. Конечно, обменялись адресами, слезно клялись друг друга не терять, но… Ох, уж это вездесущие но, будь оно неладно. Я тайно молюсь за Фридриха, хотя никогда особой верой не отличалась. Пусть он переживет все это, пусть пуля проскочит мимо! Ну, а пока, до следующей остановки!»