Море бушует.

Капли дождя — свинцовые гильзы. Ледяные пули-самоубийцы, рвутся с небес со скоростью смерти, чтобы покорно разбиться о деревянные доски пирса. Дерево стонет и прогибается под натиском стихии, слышимый треск заржавевших гвоздей в гнездах старых ударов — ноты колыбельной бури. Небо в самой непроглядной черни темноты, буйство волн кипятит волны, по лицам вашим не стесняется хлестать пощечинами из брызг. Напротив тебя он — статуя из мрамора и презрения, с водой, стекающей по острым скулам и шрамам, что даже дождь не в силах смыть. Металлические скобы на чужом лице блестят в свете молний, бирюза глаз пылает холодным огнем. Даже промокший насквозь, с чернью волос, что веером липнет ко лбу, Даби – сухой остаток хладнокровия. Словно буря для него привычка, всего лишь очередной хаос в жизни, полной разрушений. Чёртова его способность заковать себя в ледяное спокойствие среди любого ада всегда бесила тебя до дрожи. — Ты снова все разрушила, — прокричал он сквозь вой ветра. Правда его дрожала от злости, каждое слово — удар кнутом по твоим принципам. — Три месяца работы! Трех чертовых месяцев! И ты все уничтожила одним своим вмешательством! Молния расколола небо, испещрив серость полотна трещинами, осветив на секунду злость чужого лица призрачным светом. Шрамы зазмеились глубже — личная карта боли, выжженная на его коже. Свет выхватил в чертах лица не только гнев – о, там была ярость, самая жгучая, на которую способен Даби. Та самая ярость, что когда-то сожгла его изнутри, оставив только пепел и металл. Страх потерять последние крохи контроля над собой, то, что он никогда и никому не покажет при дневном свете, спрятав душу под маской безразличного злодея. — Потому что ты шел к катастрофе! — закричала ты в ответ. Упрямство твоё проступает грубо в тонких линиях лица, то самое упрямство, смертельное, что мигренью отзывается Даби, а тебе – любимая привычка. Истерика срывает голос в напряжении. — Ты ослеп от гордыни! Не видишь, как всё рушится! Я спасла тебя от собственной глупости! Ты… Ты полный кретин, Даби! Безумец! Гром прокатился над морем – раскатистый смех Зевса над проблемами смертных. Пирс качнулся под очередным ударом волны, и ты схватилась за влажные перила, взлохматив касанием ладони щепки, что грозились стать занозами. Даби шагнул ближе. Потом еще шаг. Такая катастрофическая близость для вас неестественна, неприлична и беспричинна, но ты пока терпишь, сжимая до боли в висках зубы. Дождь стекал с черноты его волос прозрачными кляксами, обрамляя израненное лицо, но буря не пошатнула его веру в свою правду. Даже холод шторма не мог сравниться со льдом в его бирюзовых глазах. — Как же ты меня достала… Мне. Не нужна. Твоя помощь, — цедит сквозь зубы отвращение, подбираясь в стремительности шагов так близко, что тепло его тела становится спасением в холод шторма. — А мне не нужен твой сраный самоубийственный эгоизм! Гнев всколыхнул твоё нутро, пошатнув остатки спокойствия. Толкаешь Даби изо всех сил, ладонями врезаешься в его грудь, но он устоял — твердая скала, о которую разбиваются волны твоей колючей злости. Лишь глаза сузились нехорошо, царапнули по твоей скуле больно взглядом. Секунда тишины между вами – даже буря замерла, затаив капризно дыхание. И вдруг руки его — сильные, жесткие, обожженные — в сильной хватке тянут на себя тебя за плечи, рывком жмут к телу тебя, всю промокшую. Кожа на ладонях – неровные срезы от старых ожогов, но в них отчаянная сила и грубость. Заметали молнии синие глаза – как же хочется тебя убить на месте, здесь и сейчас. Тебя, надоедливую, взбалмошную, что добродетель свою чёртовую навязываешь, как и благородство. Даби устал, чертовски устал… От тебя? Нет, наверное, от чего-то другого, но связанного с тобой точно. — Ты сама…— в опасной охриплости шепота самая горячая злость, на которую он способен. — …постоянно лезешь туда, куда тебя не просят. Постоянно заставляешь меня… Он не смог договорить. Выдоха рваного хватило, взгляда на тебя короткого, чтобы понять – безнадёжны разговоры. Тебя надо заставить замолчать иначе. Его губы обрушились на твои — жестко, безжалостно, как девятый вал. Без разрешения, без нежности, без всех тех правил, которых вы оба так старательно придерживались все эти месяцы. Этот поцелуй был для Даби объявлением войны и капитуляцией одновременно. Поцелуй с привкусом взаимного отчаяния и дождя. Соль моря прячет настоящие слёзы, ливень злобно смывает их, не терпя человеческой слабости. Слёзы есть, слёзы чего-то другого — ярости, отчаяния, той притягательной ненависти, что сковала вас холодом кандалов. Оттолкнуть не посмела. В прикосновении губ этих – грубом, отчаянном, правды больше, чем во всех ваших холодных перепалках. Собственные пальцы предают тебя, слабой дрожью впиваясь в его мокрую рубашку. Море ревело и хохотало за вашими спинами, смывая последние остатки той лжи, в которой вы жили. Буря была далека от завершения — как и то, что началось между вами на этом проклятом пирсе. А дождь все лил и лил, и небо плакало от того, что даже враги иногда находят друг в друге то, чего не могут найти больше ни в ком на свете.