***

Иногда ему кажется, что кто-то на него постоянно смотрит из-за спины. Полый не знает почему. А иногда освещение светомушек для его единственной зрячей глазницы слишком яркое. Это раздражает. В рамках своего воображения он представляет, как берет этот чёртов фонарь и разбивает на множество кусков, а саму мушку несчастную давит под лапой. От этого становится чуточку легче, даже если внешние раздражители никуда не уходят. Хорнет не всегда рядом с ним. Понятно, почему. Он не дитя уже, сам за себя постоять может. У нее свои заботы, и она не будет брать под свою ответственность чужие. Гвоздь Полого от множества лет неиспользования затупился, покрылся тонким слоем ржавчины и треснул. Но он всё ещё рабочий. И внешне сосуд не выглядит безобидно. Его роста уже достаточно, чтобы отпугнуть врага (хотя какие враги? Нет их). Сам по себе он весьма жуткий, если честно. Худющий, лапы задние длинные, единственная передняя с отросшими когтями. А взгляд этих не-глаз-а-глазниц что-то внутри задевает, отчего ощущается иррациональный дискомфорт. Тут все маски носят. У всех глаза спрятаны за пеленой тьмы, но... Что-то конкретно в его двух дырах в костяной морде отталкивает, так что хочется смотреть куда угодно, но не в них. Полый, если бы мог, вздохнул. Ему не нравится, когда на него смотрят со страхом или не смотрят вовсе. Хорнет так не делает. Но сосуд теплит у себя под пластинами панциря мысль, что она притворяется. Возможно, ей просто его жалко, поэтому сестра глядит в очи брата без содрогания. Полый бы хотел в недовольстве стиснуть клыки, если бы они были. Он думает о себе, как о (не)живой мерзости. Башка, тело, лапы, даже дурацкие крылья есть, хотя от них нет толку. Но папенька завещал, чтобы он и весь род его были без разума, голоса и воли. Разум с какого-то перепугу имеется. Воля (к сожалению) тоже. Но под грудиной нет ни сердца, ни трахеи. Вообще там ничего нет. Только пустота, буквально и метафорически. Таких можно только жалеть, а не сочувствовать им. В центре Города Слёз, на площади, стоит фонтан. На нём статуя величественная, что из камня высекли в произведение искусства и культуры. Архитектор вкладывал в неё много сил, не жалея себя. Когда-то даже молва среди детей ходила, что от истощения творец и помер. Монумент в память был создан. О жертве, благодаря которой Халлоунест стоять вечно будет. Не простоял. А жертва будто бы и вовсе напрасной была. Смотря на несомненный шедевр, Полый видит в знакомой фигуре кого угодно, но не себя. Это не он. Слишком жертвенный, слишком прекрасный и забытый образ кого-то, кто был назван героем. Но Полый не герой, никогда им не был. Есть искушение схватиться за гвоздь покрепче да разломать памятник, чтобы своим существованием не напоминал о несбывшихся надеждах и мечтах, о неоправданных ожиданиях. Но дождь стекает по холодной фигуре вниз, а тусклый раздражающий свет падает так, что «другой он» либо плачет, либо улыбается. И улыбается так... Неприятно... Сосуд замирает на мгновение, сам не понимая, что его так обеспокоило. Но в итоге он уходит от греха подальше. Ему бы спать. И спать вечность, пока он, Халлоунест и вообще всё не будет стёрто временем беспощадно и забыто навсегда. Но спать слишком страшно. Ему верится, что Сияние ещё жива. Что она всё ещё в нём. Её крылья разрывают его медленно изнутри, бубоны яркого оранжевого света прорастают сквозь панцирь, отчего звук раздаётся такой хрустящий. А потом они лопаются, и кислотная жидкость обжигает трещины на хитине. Под маской ползут опарыши, вторя своими мерзкими звуками её невнятному шёпоту и слишком громкому и звонкому хохоту. Она достанет его, если он будет спать. Полый хочет разорвать когтями собственное нутро, раскрошить искусственную морду, достать богиню и в кулаке сжать. Сжать так, пока она не лопнет, как чумной пузырь. Но Хорнет не позволяет. – Перестань царапать себя, – она шипит, прищурившись, но вздыхает лишь, хотя могла бы сжать хелицеры и дать братцу подзатыльник, чтобы дуреть перестал. Она просто снова берет иголку, вставляет в ушко шёлковую нить и снова штопает его тело, будто Полый игрушка какая-то. Ей бы правда хотелось понять, что с ним. Но на бумаге пером он какую-то чушь царапает. Когда он резко подскочил, смотря куда-то во тьму прохода Перепутья, дочь Зверя лишь молчит какое-то время, пока не фыркнет, дёрнет за лапу обратно вниз, чтобы сел. – Там никого нет, – тихо отвечает она. Но Полый продолжает туда смотреть. Сильнее желания просто навсегда заснуть лишь сдохнуть где-то в самом потаённом уголке королевства павшего. Но как умрёт неживое? Он никогда не жил, только мимикрировал. И всё вокруг, бывает, ощущается мимикрией. Ни дней, ни часов, ни минут, ни секунд не существует. Лишь только тёмное небо как большая чернильная клякса на пергаменте, лишь холодные пещеры, лишь раздражающий свет проклятых мушек. Полому сложно распознать себя в отражении лужи, не зная, где начинается «Я», а где мимик. Он даже не знает, что представляет из себя его «Я». Он видит что-то на периферии зрения. Поворачивает громоздкую голову в ту сторону. Тени на стене выглядят слишком размыто, слишком неправильно, будто силуэты, чьих обладателей не существует (они словно прямо на него смотрят). И это заставляет пустоту в нём бурлить и пульсировать. И Полый уходит в непонятной тревоге снова, чуть ускорив шаг. Перепутье всегда было таким одинаковым? Всё почему-то расплывается в серо-синих красках. И мелькают их лики. Сияние, отец, Хорнет Хорнет, отец, родичи Очень много родичей И Сияние, Сияние, Сияние, Сияние, Сияние, она снова звонко и громко хохочет, так что маска покроется паутиной трещин и разобьётся, а содержимое наружу потечёт и напугает кого-то этим гротескным зрелищем до леденящего душу крика и– Он прячется в какой-то маленькой комнатке. Стены давят со всех сторон, но Полый лишь бросает гвоздь на пол, ложась рядом и сворачиваясь в дрожащий клубок. Он впивается когтями в свою потрёпанную накидку, чуть ли не тычась кончиком морды в колени. Нужно успокоиться. Хорнет всегда права, когда говорит, что никого нет. Он сейчас один. Всё будет хорошо. В подобии дыхания Полый перекачивает пустоту в груди. Это помогает расслабиться. Всё хорошо, всё правда хорошо. Просто успокойся. Никого здесь нет.