Пучок белого света

Пучок белого света раскладывается в спектр. Это происходит при прохождении света через призму. Чёрно-белый мир Стива Роджерса проходит через призму. Каждый. Каждый день Стив Роджерс возвращается домой одной и той же дорогой. Он постоянный гость в этой части Проспект-парка, хорошо скрытой от глаз горожан и шума города. Стив сидит, подобрав под себя ноги, на возвышенности в тени деревьев, складывает на бумаге паззл из линий, точек, завитушек и серых пятен. Он видит красивый монохромный мир и заставляет его застыть на своих рисунках таким хрупким и изящным, и даже чуть более красивым, чем мир есть на самом деле. Каждый день он намеренно сворачивает в парк и останавливается на лужайке, или у пруда, или под сосной, или среди просто высокой травы хоть на пять минут. Каждый день он рисует здесь хотя бы один из тех образов, которые пришли к нему в голову за прошлый день. Когда местный задира Барнс, напевая себе под нос что-то весёлое, просто вбегает Стиву в спину – не замечает ссутулившегося подростка что ли – тот заканчивает композицию из травинок разной длины и листьев разной формы, старательно штрихуя тени. Из-за этого малолетнего нарушителя природной гармонии и порядка все карандаши Стива, да и сам ещё не законченный рисунок, да и, будем честны, сам художник теперь лежат прямиком на прогретой июньским солнцем земле. - Не вздумай хныкать только, а, - бросает Барнс, помогая Стиву подняться. – Я не специально в тебя влетел, так получилось. Прости. - Я и не собирался, - чётко отвечает тот. И сквозь зубы продолжает. – Барнс. А тебе стоит быть осторожнее при построении своих маршрутов бегства от невидимых чудовищ, полиции или от кого ты там так бежал сломя голову... Стив размеренными и резкими движениями отряхивает светлые брюки от налипших на них травинок, и расправляет плечи, пристально смотря на Барнса. Пытается казаться старше, серьезнее и... сильнее своего случайного обидчика? - А ты...а ты... - Барнс судорожно думает, чем бы отплатить преграде, нечаянно вставшей на его пути и начавшей его воспитывать. – А ты... Ты лучше бы нашёл себе новые карандаши, вот! А то рисуешь траву... красным! Смех, да и только! – и в подтверждение своих слов он поднимает с земли и протягивает Стиву странную палочку. - Красным? – переспрашивает Стив. Тон его меняется с враждебного на удивлённый. Он вертит в руках карандаш, внезапно переставший быть обычным, переставший быть таким же как все. – Красным, говоришь?.. Он смотрит на лист бумаги под своими ногами. Действительно, некоторые нарисованные травинки выделяются на фоне остальных, и даже на фоне всего окружающего мира: они, как сказал Барнс, теперь «красные». Стив смотрит на помятую траву под ногами: она остаётся прежней. Земля и светло-серые цветы тоже не меняются. Зато ягоды земляники, смотрящие на Стива с насмешкой и любовью сквозь свои серые листочки, теперь тоже этого странного нового цвета – красного. - Я только что придумал это слово – «красный». Мне кажется, оно подходит, ну, хорошее слово, - Барнс робко пожимает плечами, нервно переступает с ноги на ногу. - Я никогда раньше не придумывал названия цветам, если честно, но, кажется, это именно то, что нужно. Барнс чувствует, как кровь приливает к щекам, а сердце начинает колотится быстрее. Он думает, что это побочный эффект от нового цвета, и от этой мысли становится чуть спокойнее. - Я теперь вижу красный, получается, так? У тебя на лице, кстати, он тоже появился, вот только что! - Стив громко смеётся и смотрит мальчику в лицо. Из-за этого взгляда мальчик замирает и хочет провалиться под землю. - Что ж, спасибо, Барн... - Я Джеймс, - он вскидывает подбородок, трёт щёки руками, после чего смотрит на свои ладони, потом добавляет, еле слышно: - Не стирается, хорошо, а то было бы обидно. - Протягивает Стиву открытую ладонь в жесте то ли знакомства, то ли примирения. - Ты можешь звать меня Баки. - Стивен Роджерс. Но ты можешь звать меня... Стив?.. - Замётано, Стиви! – Баки хлопает того по плечу и усмехается одним уголком губ. – Ты любишь землянику, Стиви? - Люблю. Их руки и рты красные от сока спелых ягод. Охотник. Охотник преследует жертву - охотник находит свою жертву. Война – охотник. Она смотрит своими холодными глазами на таких юных мальчиков и девочек – по-другому и не назовёшь, только жить начали-то – и своими цепкими руками хватает их за сердца, ломает им кости, вытряхивает души и передаёт их тела дальше – агонии и, если повезёт, тихой смерти среди своих. Она не спрашивает: просто стреляет своим жертвам между глаз мыслью о том, что им нужно на фронт, любой ценой. Что им нужна эта война, как воздух (отравленный), что им нужно сражаться (до последнего вздоха), драться в первых рядах (лучше бы не в последних). И что если будет необходимость, они умрут и умрут с улыбками на лицах. Баки нервно проводит рукой по волосам, надевает фуражку, пытаясь почувствовать себя чуть менее паршиво, чем есть у него на душе. Он устало смотрит в зеркало, отправляясь со Стивом (и девчонками, но про это Стив ещё не знает) на выставку Старк-Экспо и пытается верить в то, что он вернётся с войны домой. Он пытается верить, что Стиву не удастся попасть туда, куда направляется он сам. - Если я вернусь, я брошу курить, обещаю, - Баки быстро облизывает горькие потрескавшиеся губы и, не выдохнув предыдущую порцию дыма до конца, затягивается вновь. Его глаза слезятся, возможно, дым попадает в глаза, Баки и сам не знает точной причины. Он посильнее зажмуривается до белых искр под веками, чтобы боль ушла, и продолжает, как ни в чём не бывало: - Моя вредная привычка плохо влияет на твою вредную астму, знаешь ли... И кто из нас вреднее, а? - Когда. - Что «когда», Стиви? - Когда ты вернёшься, Баки, когда - не если. - Не перестань быть астматиком, пока я на войне, - Баки пробует сменить тему, пошутить, но шутка выходит болезненной и грустной. Тоскливой, сжимающей рёбра. Баки снова затягивается, но через миг заходится в приступе удивлённого кашля: - О, Стиви, смотри! Смотри на кончик сигареты! Он подносит её ближе к Роджерсу, но выдерживает расстояние: дым струится в сторону и не проникает в лёгкие Стива. Сгорающий в сумерках табак теперь светится не белым, а каким-то новым цветом. - Я вижу, - говорит Стив. - Что сам думаешь? Баки смотрит на тлеющую сигарету и думает в этот момент слишком о многом, и слова никак не хотят складываться в фразы. Он просто хочет верить, что в один день он действительно бросит курить. - Я скажу, что это завораживающе. И я не знаю, как назвать этот цвет, прости, дружище. Баки докуривает в тишине. Охотник ошибается, охотник промахивается. Жертвы не умирают, а попадают в плен или пропадают без вести. Из добровольцев выстраивается очередь, но мысль о том, что война им нужна, как воздух (отравленный), не искрит в их рассудках.  Стив снова среди них. Желает. Баки как-то говорил, что если чего-то сильно боишься, нужно придумать себе награду в этой игре: так преодолеть страх будет проще. Нужно искренне желать достигнуть поставленной цели, нужно верить в это всем своим сердцем. Стив помнит, как Баки однажды рассказал ему, что хотел бы увидеть Большой Каньон. Хотел бы сидеть, свесив ноги вниз, подставив лицо яркому серому солнцу и ждать, пока Стив закончит писать его портрет на фоне этой невообразимой мощи и помпезности тысячелетних пород. Стив тогда смеялся, говорил, что кто же их пустит туда, кто же пустит Баки посидеть на краю пропасти. Баки на это многозначительно спросил: - А мы будем кого-то спрашивать, Стиви? Стив Роджерс помнит этот разговор, словно он произошёл сегодня утром. Словно они пару часов назад сидели на берегу небольшого озера: мокрые от воды, прогретые солнцем снаружи и обществом друг друга изнутри, и такие... беззаботные. Баки в шутку закапывал Стива в белый песок, мечтал о будущем и заботливо гладил Стива по впалой груди – через тысячи горячих песчинок, не касаясь кожи - но Стив всё равно чувствовал нежность его рук. Тогда он чувствовал себя в безопасности. Стив Роджерс желает, лёжа в капсуле Эрскина и готовясь стать супер-солдатом Америки, одного: они действительно не будут спрашивать разрешения посидеть на краю крутого склона. Сыворотка пронзает его тело сотнями раскалённых игл, но они совсем не похожи не песчинки. В его воспоминаниях песок перестаёт быть белым. Когда Стив вновь встретится с Баки, он спросит у него название этого нового цвета. Знать. - Я не мог не знать, что это закончится, Стиви, - говорит Баки, приложившись к стакану с виски. - Нет ничего вечного. Любая боль однажды проходит, как и радость, и счастье, как и всё в мире. Даже те немногие цвета, которые у нас с тобой есть, в один день выгорят на солнце. Я заметил это, пока был там без... – он обрывает предложение, не хочет показаться Стиву (и, возможно, себе самому) слишком размякшим, делает ещё один глоток и продолжает, - без никого. Был один. Был там. Я знал, что кто-нибудь придёт за мной. Не знал только, кто именно это будет: старуха без лица, скромная девушка с чуть заметным румянцем на щеках, мужчина с нацистской нашивкой на плече. А пришёл ты. - Ты думал, что я твоя смерть и что на этом всё закончится? - Я знал, что больше всего в жизни, в тот момент, я хотел увидеть именно её. Я не думал ничего, Стив. Я просто ждал хоть кого-нибудь, кто заберёт меня домой. - А пришёл я, - Стив легонько бьёт Баки кулаком в левое плечо, пытаясь подбодрить. Выходит не очень, во всех смыслах. Стив ещё не до конца понимает и чувствует свою новую физическую форму и этот дружеский пинок выходит сильнее, чем он рассчитывал. Баки не подаёт виду, что удар пришёлся в воспалённое от игл Гидры плечо. - Извини, приятель, - заботливо говорит Стив, и в этот раз действительно аккуратно сжимает руку Баки, медленно водит пальцами по напряжённому плечу, чуть дольше приличного - но ровно до тех пор, пока мышцы под рубашкой не расслабляются, после чего быстро убирает руку. - Рад, что ты жив. - И не подумаю извинять, Капитан! За Капитана! - Баки внезапно смеётся, торжественно салютует стаканом вверх и делает несколько больших глотков, от чего в голове так и не становится пьянее. Ни у кого из них. Они улыбаются и смеются, будто никогда никого не убивали, будто не теряли друг друга, будто не умирали сами. Стива пугает этот смех Баки, он слышит в нём колкость, оголённый нерв и, совсем немного, страх. Стив хочет предложить Баки сходить к врачу, но всё-таки молчит, думает "не сегодня". Стив хочет обнять его до хруста костей, но "не сегодня". Стив предпочитает не вслушиваться в свой собственный смех. - Тебе идёт эта форма, - говорит Баки, своим мягким спокойным голосом возвращая Стива в "сейчас"- Капитан Америка в зелёном, ты однозначно очень красив в таком костюме. Цвет сам выбирал? Баки делает вид, что пьян, что не понимает, что говорит и что чувствует. Стив притворяется, что верит в пьяного Баки. Он пробует слово «зелёный» на вкус: - Тебе тоже идёт зелёный, Баки. Красивый... цвет, - про то, что Баки тоже - красивый - Стив, кажется, вслух не говорит. Добавляет лишь, стукаясь своим стаканом о полупустой стакан товарища: – Только зови меня лучше Стиви, как обычно. Тебе можно. Потом Баки говорит Стиву, что будет следовать за ним, куда бы тот ни пошёл.  Баки думает, что хотел тогда и хочет сейчас, чтобы у его смерти было красивое лицо Стива Роджерса.  Где. - Где угодно, - твердит Баки, виртуозно собирая винтовку, как будто делал это годами, а не всего пару месяцев. - Если теперь цвета снова стали появляться, они могут сделать это где и когда угодно. Ты должен быть готов, Стиви. Придумывать им названия очень просто, - он прикладывает оружие к плечу, смотрит сквозь прицел на сидящего рядом Стива и тут же осекается, ненавидя себя за этот странный поступок: - Господи, что я творю! Бес попутал... Он опускает винтовку на колени и продолжает уже более спокойным тоном: - Это всегда весело, когда слово, когда название нового цвета, врезается тебе в голову. Это всегда приятно, как будто ты наконец возвращаешь себе кусочек себя же, кусочек своей собственной жизни. Не знаю, как точнее объяснить. Но ты поймёшь. Главное – дать своему воображению волю сразу же, как только ты увидишь новорождённый цвет. Слово, которое придёт на ум, и будет самым правильным именем этому малышу. Стив молчит и пристально, не моргая смотрит Баки в глаза. Ждёт там зарождения нового цвета. Он ждёт среди отвратительного европейского холода нужного момента - когда они оба вернутся домой живыми. Он ждёт подходящих слов, но они снова застревают в горле. Ничего из этого не происходит, глаза Баки всё такие же серые, война не завершается в один миг, и тишина больно звенит в ушах. Стив отводит взгляд. Капитан Америка по-детски ждёт, надеется на чудо, и всматривается в горизонт за спиной друга: вдруг именно сейчас чёрная обледеневшая скала заиграет новой краской. Но ничего не происходит вновь. Мир всё ещё состоит только из 4 цветов, тысячи оттенков серого, холода войны и несказанных слов. Через несколько часов они прыгают на поезд, кишащий людьми Арнима Зола. Они тянут руки друг к другу. Стив никак не может дотронуться до раскрытой ладони Барнса, не может схватить его за запястье, вытянуть из лап зимы, обнять крепко и никогда больше не отпускать. Он не может. - Баки! - кричит он. Горло сводит судорогой. Перед тем как Баки падает в ущелье, его глаза загораются голубым. Так Стив впервые в жизни называет цвет сам. Придумывать названия цветам действительно очень просто. Слово пулей врезается в сознание, но почему-то не приносит той радости и целостности внутри, про которые рассказывал Баки. Этот цвет и это слово разрывают душу Стива на куски. Сидит. Сидит он спокойно, покорно, только в глазах его появляется смесь непонимания, страха – не обнуления или пыток, вовсе нет, а происходящего внутри его собственной головы – и немного печали. Печаль эта вязкая и мутная, как отработанное машинное масло, она забивается в сердце и забивает контакты на руке, она рушит нормальную работу механизмов и систем. Александр Пирс говорит про вклад в историю, про значимость Солдата для мира; от этих его слов веет холодным, но всё-таки домом. Он прислушивается к каждому шороху в комнате, каждому вздоху, но от печали у Солдата начинает закладывать и уши. - Обнулите его и начните заново, - бросает Александр, беззвучно касается каблуками туфель о пол и покидает помещение. Сотрудники Гидры вкладывают Солдату в рот капу, чтобы он не раскрошил себе зубы и не вопил слишком громко. Последнее их особо утомляет. Зимний Солдат не хочет больше этого сумбура и этой внутренней паники: они неправильные, иррациональные, они инородные. Он пробует считать сотые доли секунды до момента, когда всё забудется и превратится в небытие, когда сознание снова станет чистым и белым, как первый снег, без вкраплений этих уродливых цветов, но человек на мосту, отпечатавшийся на внутренней стороне век, не даёт ему сосредоточиться. Зимний Солдат молча сжимает челюсти. Где-то внутри него Баки Барнс бьётся в конвульсиях, выныривая из моря крови и пороха, и кричит: - Это же Стиви, мой Стиви, мы живы, война окончена! Стиви, я был такой пустой, Стиви, это я! Да, это я, Баки, я здесь! Когда Солдат кричит от боли, впитывая в себя электричество, перед его глазами - человек на мосту. Человек искрится пару секунд, как порванный провод под напряжением, и превращается в американский флаг: красные и белые полосы, белые звёзды и прямоугольник цвета, похожего на голубой. Спустя ещё минуту Солдат отключается, а Баки Барнс внутри него - замолкает, захлебнувшись в море густого горького масла. *** Когда Стив Роджерс крадёт из музея свой старый костюм в надежде, что это поможет Баки вспомнить себя, вспомнить Стива, его взгляд сразу цепляется за ставшую цветной репродукцию куртки Баки, восстановленную по кадрам из видеохроник. Стив проводит ладонями по пустым карманам, стучит ногтём по пряжке ремня, рассматривает каждый сантиметр ткани. Он представляет, как выглядел бы Баки в куртке сейчас, когда она перестала быть цвета влажного пепла, когда стала... - Синяя, - Стив шепчет это слово одними губами в воротник куртки. Одежда пахнет пылью, возможно - пахнет историей, но точно не пахнет Баки. Это просто копия. Стив уходит, надеясь, что Зимний Солдат - не бездушная репродукция человека из его прошлого. Из его настоящего. Фазан. Фазан с яркими перьями на шее - одна из первых вещей, которую видит Стив, проснувшись утром в своей палате. Сэм пару дней назад притащил диски с передачами Discovery и, аргументировав это тем, что Капитану Америка для скорейшего эмоционального, не столько физического, выздоровления нужно отвлекаться от тяжёлых нерадостных мыслей, вставил один из них в DVD-проигрыватель. Шутка в том, что Стиву для скорейшего выздоровления нужны были не эти птицы. Не Ниагарский водопад, не влажные тропические леса: единственное, что сейчас занимало его мысли – это Баки. Баки, который столько лет назад сказал «красный» и одним этим сделал мир лучше, полноценнее, правильнее. Пучок белого света раскладывается в спектр. Это происходит при прохождении света через призму.  Пытаться получить спектр без призмы – бессмысленная трата времени. Баки заходит к Стиву в палату без стука и, по-свойски размахивая руками, живой и металлическим протезом, идёт в угол помещения и выдёргивает провод телевизора из розетки. - Эй, дружище, привет, - он немного щурится на левый глаз и проводит Стиву по волосам правой - живой - рукой, садится на край кровати - ты же вроде теперь супер-солдат, а отлёживаешься в койке какую неделю. Стив думает, что это галлюцинация. Что Баки выбрался из его головы наружу и теперь как в старые добрые времена удовлетворяет свой тактильный голод поглаживаниями Стива по голове. Он думает, что этот образ сейчас полезет к нему обниматься. И его нельзя будет отпускать, не снова. - И, господи, Стиви! - Баки наклоняется ниже, шумно выдыхая Стиву в шею,  и пристально смотрит чуть ниже правого глаза. Он аккуратно проводит по сине-красному пятну на его лице тёплой подушечкой указательного пальца. – Ты вообще видел себя в зеркало? Чёрт дери, я тебя люблю, конечно, но ты выглядишь просто ужасно! Он облизывает палец и пытается стереть синяк на правой скуле Стива, но у него, предсказуемо, ничего не выходит.  - Не стирается, - он хмурит брови так смешно и привычно, будто делал это последний раз не почти 90 лет назад, а вчера, - вот зараза! - Баки, это ты... – Стив улыбается, потому что, наконец, понимает: Баки реален. И это не Зимний Солдат, не оружие, но жертва Гидры. Это его Баки. Его Баки, и от него веет теплом. Стив думает, что расспросит его обо всём потом, если Баки разрешит. Если Баки захочет. - Конечно, я, - улыбается тот. – Кому ещё ты нужен с таким-то... фиолетовым лицом. Капитан Америка берёт с тумбочки круглое зеркальце, которое оставила ему Наташа вчера, и вглядывается в собственное отражение. Он знает, что они обязательно обсудят то, что было раньше, и что есть сейчас. То, что было всегда. Они съездят на экскурсию в Большой Каньон. Стив нарисует Баки, и его левая рука будет полностью состоять из солнечных бликов. Стиву хочется рыдать оттого, что узел внутри кто-то одним махом разрубает пополам.  - Действительно, совсем фиолетовое. Кому я такой ещё нужен, - говорит он, рассматривая лиловый синяк размером с куриное яйцо. Баки падает лицом Стиву на грудь в знаке то ли сожаления, то ли полной преданности, вдыхает так глубоко, словно не дышал много лет. Может, так оно и есть. Стив захлопывает карманное зеркало и осторожно гладит Баки по спутанным отросшим волосам. Баки перестаёт быть призмой. Баки – пучок белого свет. Баки – свет.   Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. FIN