I. Тот, кто чувствует

Секби не знал, как нужно себя вести, когда тебя бросают так...формально. Без объяснений. Без объятья на прощание, без хотя бы взгляда - такого, что задержался бы дольше, чем нужно для осмотра. Альцест просто поставил его в центр мрачной комнаты, гулкой от шагов и голосов, и сказал: — Сиди здесь. А потом ушёл. Секби стоял. Смотрел. Молчал. Комната была серая. Не цветом - цвет он видел другим. Каждый звук, каждая фраза чья-та выжигала в его голове новые оттенки. Кто-то ругался матом - и в груди вспыхивал едкий красно-оранжевый. Кто-то зевал - и это было мягкое, размытое бело-синее. А кто-то... кто-то стонал от боли в углу. И это был не цвет. Это была боль. Чёрная, чужая, но такая близкая, как будто его. Он сжался, губы побелели. Он знал, что это не его боль. Но тело не слушалось. Ему было больно. Больно, как этому охотнику с перевязанным плечом, который тихо стонал, уткнувшись в стену. Секби опустил взгляд. Кто-то пробежал мимо с миской еды. Тёплый запах, тусклый салатовый оттенок. Но не в запахе было дело, а в том, как посмотрел на еду мужчина рядом. Секби не хотел есть, но теперь желудок урчал, и голова закружилась от резкого голода, которого не было мгновенье назад. Он не знал, куда себя деть. Здесь все были чужие. Суровые. Отчуждённые. Ледяные изнутри. Их эмоции были как наждачка. Он чувствовал их всех. Они были усталыми, злыми, сломленными. Он ловил отголоски убийств, страха и хрипов в рации. Всё это было не его, но в нём. Он был сосудом, слишком маленьким для всех этих чувств. Тонким стеклянным стаканом, в который наливали горечь чужих жизней до краёв. Альцест не вернулся. Секби сел на пол. Просто, тихо, под стенкой. Сложил руки на коленях, закрыл глаза. И попытался… выключиться. Не думать. Не чувствовать. Как дядя Альцест. Не слышать, как кто-то матерится с отголоском лимонного цвета. Не видеть, как смех пьяного старшего охотника окрашивается ядовитым фиолетовым. Не чувствовать, как сердце ноет от чужой раны. Он не знал, зачем он здесь. Почему Альцест выбрал именно его. Может, по ошибке? Может, просто... надо было усыновить кого-то, чтоб отчитаться. Чтобы выглядеть "живым", "человечным"      перед другими. Или перед собой. А может, он и сам не знал, зачем взял его. Просто увидел и не смог не взять. Но зачем брать, если потом оставляешь? Зачем звать в дом, если не зовёшь в сердце? Секби не плакал. Не потому, что был сильным. А потому, что в комнате и так было слишком много боли. Если он сейчас даст себе слабину он просто сломается. Рухнет, распадётся на цветные осколки, и никто не соберёт обратно. Ни Альцест. Никто другой. Ему было девять. Но внутри он чувствовал себя кем-то гораздо старше. Как будто уже несколько лет сидит в этой комнате, полной запаха крови, криков и чужих воспоминаний. И всё, чего он хотел - это, чтобы хоть кто-то посмотрел на него не так, как на балласт. Не как на "приёмного". Не как на "ребёнка". А просто как на Секби. — Я всё чувствую, — тихо сказал он себе.

И, может быть, это и была его сила.

И, может быть, это и было его проклятие.