Часть 1

На улице уже темнело, тонкий осенний ветер свистел в оконных щелях, словно сам Старый Валир подглядывал за этой ночью. Комната была наполнена густым, тёплым запахом — кровью, потом, дымом лампад и влажной тряпичной гарью. В воздухе стояла тяжесть, будто стены дышали вместе с ней. Рейнира лежала на кушетке, откинутая назад, лоб блестел от испарины, дыхание сбивалось — короткое, неровное, словно каждый вдох был добыт усилием. Грудь тяжело вздымалась, она глотала воздух ртом, чувствуя, как по телу медленно расползается слабость. Казалось, будто её сердце качало не кровь, а пепел. Где-то на фоне сновали повитухи. Голоса глухо доносились, будто сквозь воду. И вдруг — ясный, отчётливый голос, пробившийся сквозь шум: — Мальчик, моя принцесса, — сказала повитуха, подходя ближе, осторожно прижимая к груди что-то завернутое в тёплое полотно. Рейнира подняла взгляд. Её руки дрожали, но она вытянула их вперёд — и вот ребёнок уже у неё. Тело у неё на руках было тёплым, тяжёлым, живым. Он дёргался, сучил ножками, крошечные кулачки разжимались и сжимались, пока он сопел и иногда всхлипывал, уставший от долгого пути в этот мир. — Милый мальчик, — выдохнула Рейнира, склоняясь ниже. Её голос был хриплым, почти беззвучным, но в нём была нежность, которую не мог бы разрушить даже весь Железный Трон. Она провела пальцем по щеке ребёнка — кожа была мягкой, бархатистой, как лепесток цветка. Он нахмурился и смешно поморщился, будто протестуя, и это вызвало у Рейниры слабую, настоящую улыбку. Её взгляд задержался. Она смотрела на его лицо, на крошечную головку, и вдруг что-то блеснуло в свете ламп. Едва уловимый оттенок — как иней на зимнем стекле, как тончайшая нить серебра. Она прищурилась, осторожно откинула пелёнку и провела пальцами по влажным от пота волосам младенца. Они были ещё редкие, тонкие, но среди пушкового тёмного пуха чётко просматривались отдельные пряди — серебристо-белые. Как снег под луной. Как у отца. Как у неё самой. Рейнира замерла. В груди что-то болезненно сжалось, а потом разлилось теплом. Её сын. И кровь в нём — драконья. Чистая, явная, неоспоримая. Пока Рейнира продолжала разглядывать лицо сына, улавливая каждую деталь — тонкую складку у глаз, крошечную ямочку на подбородке, серебряную нить в волосах, — в покоях раздался тихий скрип дверей. Широкие створки медленно распахнулись, впуская внутрь холодный воздух и фигуру в тени. Это был Лейнор. Он остановился на пороге, оглядывая комнату. Его взгляд быстро пробежался по повитухам, по запятнанному кровью полу, по затухающим лампам — и замер на ней. На ней и на ребёнке в её руках. — Рейнира, — произнёс он, почти на выдохе, и в его голосе было больше волнения, чем он, вероятно, хотел показать. Он подошёл быстро, почти бегом, и Рейнира встретила его слабой, но искренней улыбкой. Её лицо было усталым, щеки влажными от пота, но глаза светились. Она чуть приподняла сына, подавая его Лейнору. Тот замер на секунду, будто боялся даже прикоснуться — и только потом осторожно принял ребёнка из её рук. Сделал это бережно, с благоговением, будто держал не новорождённого, а реликвию древней Валирии. — Наш сын… — пробормотал он, почти шёпотом, глядя на младенца. — Наш первенец. Какой же он… красивый. Он покачивал ребёнка медленно, будто опасаясь, что малейшее неосторожное движение может нарушить хрупкое равновесие между миром живых и новым дыханием, только что появившимся в этом мире. Его пальцы дрожали, но улыбка не сходила с губ. Рейнира смотрела на них, и в груди у неё разливалось спокойствие. Лейнор не был отцом ребёнка — кровь говорила это, да и сердце знало. Но в этот момент она поняла, что не в крови дело. Он держал младенца с такой же любовью, как если бы тот был плоть от плоти его. И, может быть, этого было достаточно. Прошло лишь несколько минут, когда у входа снова послышался шум — шорох одежды, шаги, тихие голоса. Повитуха, что стояла ближе всех к дверям, быстро опустилась в реверансе, и вслед за ней остальные склонились, объявляя без слов, кто вошёл. — Его Величество, король Визерис, — произнёс кто-то приглушённым голосом. — И Её Величество, королева Алисента. Рейнира приподняла голову, уставившись в сторону дверей. Визерис шагал первым, уверенно, хотя заметно было, что ему тяжело. Его лицо было утомлённым, но светилось гордостью. Рядом, не отставая, шла Алисента, её руки покоились на заметно округлившемся животе — она уже была на последней луне, и сама скоро должна была разродиться. Визерис подошёл к дочери без промедления. Его шаг стал быстрее, как только он увидел её. И, несмотря на всё, что разделяло их в последние годы, несмотря на ссоры, слухи, придворные интриги — в этот миг он был только отцом. Он наклонился и обнял Рейниру, крепко, с неожиданной теплотой. Она прижалась к нему в ответ, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание. — Я так горжусь тобой, моя звезда, — тихо прошептал он. — Ты подарила миру нового дракона. Алисента остановилась немного в стороне, взгляд её был пристальным, но лицо сохраняло вежливую сдержанность. Она склонила голову. — Поздравляю, принцесса, — сказала она, и в голосе её звучала усталость, которую не скроешь ни драгоценностями, ни натянутыми улыбками. Но и искренность в этих словах всё же была, как бы Алисента ни боролась с ней внутри. Она подошла ближе к Лейнору, который всё ещё держал ребёнка. Слегка наклонившись, он опустил младенца ниже, чтобы королева могла рассмотреть его. На миг в комнате повисла тишина. Рейнира смотрела на лицо Алисенты — то самое, которое обычно было замкнутым, закрытым, иногда даже холодным. Сейчас оно на мгновение изменилось — будто что-то в её взгляде дрогнуло, когда она увидела тонкие серебристые пряди в волосах младенца. — Принц, — сказала Рейнира, обратившись к отцу, и взгляд её был полон спокойного достоинства. Визерис взял внука из рук Лейнора с той самой осторожностью, с какой обращаются с драконьим яйцом. Он посмотрел на ребёнка, его лицо смягчилось. — Будущий король, — тихо произнёс он, покачивая малыша в руках. — Первый из следующего поколения. Пусть его путь будет ярким, как пламя. Пока король Визерис укачивал на руках своего первенца-внука, его лицо озарялось мягким, почти юношеским светом. Казалось, тяжесть лет, хворей и государственных забот на мгновение оставила его. Он тихо нашёптывал младенцу какие-то слова, понятные лишь ему одному, нежно поглаживая малюсенькую спинку через пелёнку. Этот момент казался вырванным из другой жизни — мирной, доброй, где короли могли быть просто дедами. Именно в этот момент, на краю его внимания, шорох шагов и запах соли и жемчуга напомнили о присутствии ещё одних свидетелей рождения. Корлис сделал шаг вперёд, за ним — Рейнис. Оба поклонились королю, но почти сразу перевели взгляд на Рейниру. Она встретилась с ними глазами, и в уголках губ Рейнис появилась мягкая, почти материнская улыбка. Корлис, обычно сдержанный и строгий, тоже едва заметно улыбнулся — устало, но искренне. — Поздравляем, принцесса, — сказала Рейнис, её голос был тёплым и негромким. — Он прекрасен, — добавил Корлис, склоняясь ближе, чтобы разглядеть младенца. В его глазах читалась та же гордость, что была в голосе Визериса — но она исходила не от крови Таргариенов, а от силы дома Веларионов. В это время королева Алисента, не отводя взгляда от ребёнка, вдруг нарушила молчание: — А как зовут нового королевича? Рейнира обернулась к Лейнору. Их взгляды встретились. В этом коротком взгляде — вопрос. И одновременно ответ. Она ничего не сказала вслух, только чуть кивнула, давая ему право, которое раньше себе не позволяла — выбрать имя. Лейнор чуть отшатнулся, будто не ожидал такого доверия. Глаза его на миг расширились — в них промелькнула растерянность, почти страх. Последний месяц они не могли договориться: с девочкой всё было просто — Висенья, в честь древней всадницы дракона, имя, которое Рейнира выбрала давно. Лейнор был не против. Но мальчик... Мальчик был больным вопросом. Он хотел назвать сына Джоффри — в честь того, кого любил, кого потерял. В честь Джоффри Лонмаута, растерзанного прямо на их свадьбе. Рейнира знала это, чувствовала его скорбь и сожаление, и хотя сердце её сжималось от сочувствия, разум не мог позволить этого — имя любовника, погибшего от руки другого рыцаря, не могло лечь на корону её ребёнка. Но теперь — сейчас, в этой комнате, где стояли король, королева, Лорд Приливов и сама Рейнис, — она вдруг поняла, что это уже не имеет значения. Пусть мир думает, что хочет. Это их сын. Их выбор. Их право. Лейнор всё понял. Он стоял, молча, с приоткрытым ртом, взгляд его скользил от Рейниры к ребёнку, а потом он медленно шагнул вперёд. Король, взглянув на него с лёгкой улыбкой, ещё раз посмотрел на младенца и аккуратно передал его отцу. Лейнор прижал ребёнка к груди, будто только сейчас осознал, что тот действительно его. Его сын. Его кровь — пусть не телесная, но всё же родная. Он вдохнул, губы дрогнули. Глаза блестели. — Джейкейрис, — выдохнул он. — Его будут звать Джейкейрис Веларион. Рейнира вздрогнула. Не Джоффри. Не призрак прошлого. Новое имя. Новое начало. Она тихо повторила про себя: Джейкейрис. Имя обжигало своим звучанием, но в нём была сила. Что-то древнее, что-то достойное. — Джейкейрис, — сказал Визерис, почти торжественно, словно давая имя законную силу. — Джейкейрис Веларион, — подхватила Рейнис с лёгким кивком, её глаза светились. Корлис, стоящий рядом с королём, посмотрел на Лейнора. Они долго не могли договориться о будущем, о ребёнке, о наследии. Но сейчас, глядя на то, как его сын держит внука, он впервые не спорил. Он просто гордо кивнул. Имя было выбрано. Кровь Веларионов и Таргариенов продолжалась. И в глазах каждого из присутствующих мелькнуло то самое, что трудно описать словами — чувство, что история снова сделала свой поворот. ____________ Рейнира сидела в кресле, плотно укутавшись в плед, что пах старым лавандовым мылом и свежим молоком. Тело ещё ныло после родов, но боль уже не казалась такой жгучей — её сглаживали звуки, наполнявшие покои. Смех. Топот. Визг босых ног по каменному полу. Перед ней, как два вихря, носились её мальчики — Джейкейрис и Люцерис. Их серебристые волосы мелькали в свете камина, сливаясь в единое пламя, точно отблеск древнего Валирии. Они кружили вокруг Лейнора, словно два младших дракона вокруг старшего, заглядывая ему через плечо, пытаясь рассмотреть крошечное личико их младшего брата, которого Лейнор держал с такой нежностью, будто боялся, что тот рассыплется в ладонях. Лейнор светился. Так он светился всегда — каждый раз, когда она рожала. Будто становился тем юным, солнечным парнем, которого она когда-то знала в Королевской Гавани. Сейчас его губы дрожали, и глаза блестели от сдержанных слёз, пока он медленно покачивал крохотного Джоффри в руках. В этот раз она не остановила его — не напомнила про сплетни, про честь, про холодные взгляды. Её третьего сына звали Джоффри, как он хотел. И Лейнор не пытался скрыть, что это имя что-то лечит в нём. — Мама! — раздался голосок сбоку. Рейнира повернула голову, и увидела Джейкейриса у стола. Он стоял там важно, почти по-взрослому, держа в руках яйцо дракона, покрытое тонкой сетью рубиновых прожилок. Его глаза — фиолетовые, как летняя сирень на Ступенях, сияли от гордости. — Мы выбрали яйцо малышу, — сказал он, поднимая яйцо выше. — я дал Люку выбрать. Люцерис, который как раз добежал до брата, смущённо посмотрел на неё и прошептал: — Спасибо, Джейс. Он улыбнулся — своей особенной, лучезарной улыбкой, от которой у Рейниры всегда щемило в груди. В этой улыбке было так много света, что тени уходили сами. — Идите ко мне, мои милые мальчики, — позвала она, раскрыв руки. Без лишних слов оба мальчика кинулись к ней. Сначала Джейс, потом Люк — с лёгкой неуклюжестью маленьких коленей и локтей. Она обняла их, прижимая к груди, уткнувшись носом в их головы, полные запаха лета, золы и чего-то беспечно детского. И вдруг, не сдержавшись, она быстро поцеловала обоих в нос. Они отпрянули на миг, удивлённо сморщив свои маленькие лица, и фиолетовые глазки глянули на неё, расширившись от неожиданности. Джейс даже фыркнул от неожиданного щекотного ощущения, а Люк захихикал, уткнувшись в её плечо. Рейнира улыбалась. В такие минуты она не была принцессой, наследницей, королевой. Она была просто матерью. Драконом, что держит своих детёнышей под крылом. И ничто в этот миг не было важнее. _____________ Солнце висело высоко над тренировочным двором, отбрасывая яркий свет на блестящие камни и разогревая воздух до липкой жары. Джейкерис держал деревянный меч обеими руками, чувствуя, как его пальцы немного дрожат от усталости — и от напряжения. Пот стекал по вискам, на лбу липли пряди волос, и дыхание стало чуть хриплым после очередного обмена ударами с Люком. Ему исполнилось девять. Люку — шесть. Они были достаточно взрослыми, чтобы тренироваться каждый день, но всё ещё «слишком юными», как говорил Сер Кристон, чтобы держать в руках настоящий клинок. Настоящие мечи были для старших — Эйгона, которого часто называли "наследником трона". Хоть и Эймонд, который не был старше Джейса на много и Дейрон его ровесник, тоже пользовались деревянными, но с ними Сер Кристон занимался куда чаще. Как будто Джейс с Люком были для него просто лишними. Он стоял в стороне, присматриваясь к каждому движению Эйгона — тот как раз сражался с пугалом, а Сер Кристон с серьёзным выражением лица указывал, как держать меч, как поворачиваться, как ударять быстрее. Иногда он хмурился, иногда хвалил — голосом строгим, но с уважением. Он никогда так не смотрел на Джейса. Честно? Это ранило. Джейкерис всегда восхищался Кристоном Колем. Он был не просто рыцарь — он был легенда. Победил дядю Деймона на турнире, того самого, о ком отец часто рассказывал как о герое Ступеней. Да, Деймон был горяч, своенравен, но смелый и сильный. Джейс знал его только по историям, но всё равно — в детских мечтах он мечтал однажды сразиться на стороне дяди… и может даже вместе с Кристоном. Он мечтал, чтобы он однажды похлопал его по плечу и сказал: "Ты тоже станешь таким." Но этого не случалось. Кристон Коль уделял внимание только Эйгону. Иногда — Эймонду. Реже — Дейрону. А на Джейса с Люком смотрел мимоходом, с холодной вежливостью, которая только подчеркивала равнодушие. — Встаньте в пару. Работайте над уклонами, — бросал он, не глядя, уходя к Эйгону, чтобы показать ему, как держать клинок чуть ниже запястья. У Эйгона был настоящий меч — затупленный, учебный, но всё же железный. А у Джейса в руках была деревянная палка, отбитая временем. Джейкерис не жаловался. Просто сжимал меч крепче и шёл в стойку. Он понимал, что Люк младше, слабее, и иногда специально поддавался, чтобы не ранить брата, хотя сам этого терпеть не мог — чувствовал себя глупо. Они учились вместе, как могли. Падали, поднимались. Иногда с ушибами, иногда с синяками. Но сами. Пока не появился Харвин Стронг. Он пришёл однажды — сначала просто наблюдать, потом остался. Был назначен помощником в обучении принцев, и в отличие от Кристона, Харвин видел их. По-настоящему. Он смеялся, когда они спотыкались, но не издевался — подбадривал. Показывал удары, не жалея времени. Учил уклоняться, не только нападать. Он даже строил им особые упражнения — не как с пехотой, а как с будущими рыцарями. Харвин был другим. Сильный, высокий, с широкой улыбкой и шрамом на подбородке. Он никогда не смотрел на Джейса и Люка как на слабаков. Когда Люк порезал себе руку на учебном мече, Харвин не звал мейстра — сам перевязал и прижал брата к себе, пока тот не перестал плакать. Джейс тогда молчал, но запомнил. Он знал его и раньше — Харвин часто бывал в их покоях, сопровождал их в город, разговаривал с их матерью и отцом с той лёгкой непринуждённостью, как будто был не просто рыцарь, а что-то больше. Родной. И Джейс не осознавал этого до конца, но, как и всё, что делают дети, просто копировал — доверял Харвину, как мать доверяла. Он уважал Кристона. Хотел его признания. Но всё сильнее понимал: быть сильным — это не только побеждать на турнирах. Это уметь быть рядом. Как Харвин. Деревянный меч снова скользнул вниз. Люк засмеялся, пнув Джейса в колено. Тот пошатнулся, засопел, а потом улыбнулся в ответ, принимая бой. ___________ Ветер был сырой и тяжёлый. Он тянул за собой запах соли, тумана и чего-то ещё — металлического, как грусть, как молчание. Джейкерис стоял рядом с матерью, Люком и отцом, глядя на длинный, гладко отполированный гроб, в котором покоилась его тётя — Леди Лейна. Он не знал её хорошо. Видел лишь несколько раз, мельком, но даже в те моменты она казалась живой бурей — гордой, сильной, огненной. И сейчас, глядя на неподвижную, чёрную форму, украшенную серебром, Джейкерис не мог поверить, что это была она. Рядом стоял отец — Лейнор. Он не сказал ни слова за всё утро. Лицо его было бледным, как пепел, а глаза смотрели куда-то сквозь туман. Он будто не был здесь — не с ними, не с миром. Только рядом. Призраком. Он потерял сестру, — понял Джейс. Настоящую, родную сестру. Он с ней вырос… Но в груди Джейса жгло не только это. В нём тоже пылала потеря. Глубже. Тише. Тяжелее. Он снова посмотрел на гроб. Живот у Лейны был огромный. Такой, как у мамы, когда она вынашивала Джоффри. Джейкерис был достаточно взрослым, чтобы понимать, что, возможно, ребёнок внутри умер вместе с ней. И, может быть… может быть, она умерла из-за этого. Он хотел спросить, но каждый раз, когда начинал, слова застревали в горле. Мама ничего не рассказывала, а отец... Отец был слишком пуст. Море хлестало скалы внизу. Пение, тяжёлое и мелодичное, разносилось над церемонией. Рейнис стояла, сдержанно склонив голову. В её глазах плыло небо — тёмное, мокрое, неумолимое. Рядом с ней — две девочки. Кузины. Джейс впервые видел их. Они были чужими, новыми, печальными. Он тихо подошёл, склонил голову и прошептал: — Мне жаль вашу потерю. Девочки не ответили. Только одна из них — та, что постарше, — кивнула еле заметно. Гроб, покрытый гладким камнем, медленно поднимали над водой. Люди вокруг молчали. Церемония закончилась быстро. Без речей. Без утешений. Всё — строго по веларионским обычаям. Гроб опустили в воду, и волны сомкнулись над ним, будто проглотили её без следа. И Джейкерис вдруг подумал: Когда я умру… меня тоже опустят в море. В темноту. В безмолвие. Он вздрогнул. Люди начали расходиться. Кто-то уходил в тень, кто-то — к столам, кто-то — к винному кувшину, словно спасаясь от горечи в бокале. Мама направилась в сторону одного из столов, где собрались лорды. Отец… он просто исчез. Исчез, как исчезал уже не раз за эти последние недели. Джейс остался с Люком. Люк, как всегда, пытался отвлечься. Он подошёл к бордюру и поставил деревянную лошадку, гоняя её взад-вперёд по краю. Детская игра на фоне скорби. Джейкерис молча подошёл, но остановился в стороне. Он посмотрел вниз, на воду. И тогда увидел его. Фигура среди волн. Лейнор. Его отец. Стоял в воде, по колени, как будто не чувствовал холода, течения, ничего. Голова опущена, плечи поникли. Джейс замер. Он не знал, как долго отец там стоял. И не знал, вернётся ли он оттуда вообще. Сердце сжалось. И не из-за Лейны. Не из-за похорон. Из-за другого. Из-за Харвина. Несколько дней назад пришли вести. Замок Харренхол сгорел. Харвин и его отец сгорели вместе с ним. Сначала Джейсу просто сказали — "пожар", "трагедия", "несчастный случай". Но Джейс знал, что за этими словами скрывается нечто большее. Харвин… его Харвин. Друг. Наставник. Щит. Больше, чем рыцарь. Не совсем отец — но, может, что-то ближе. Он должен был быть в Харренхоле. Должен был стоять там, где оплакивают Харвина. Должен был сказать что-то, попрощаться. Но вместо этого он здесь. Среди тумана. Среди людей, которых не знает. Он стоял и смотрел на отца в воде. На волны. На мрак. Почему Харвин? Почему не с ним прощаются сейчас? Он не знал, что делать. Не знал, как это пережить. _____________ Люцерис сидел за длинным королевским столом, склонившись над миской с виноградом, но почти не притрагивался к еде. Обстановка вокруг была напряжённой — как будто само пламя свечей колебалось не от сквозняка, а от тех взглядов, что метались между сидящими. Семья. Вся семья. Король Визерис, их дед, собрал всех в Красном Замке, чтобы "воссоединиться". Так сказала мать. Так сказала королева Алисента. Так велела сама корона. Но Люцерис чувствовал — что-то не так. Он покосился в сторону. За столом, на почётных местах — мать, братья, королева с её детьми. Люцерис давно не видел родных по линии матери. Последний раз был… тогда. На похоронах Лейны. Он помнил тот день слишком отчётливо — не потому, что кто-то умер, а потому что тогда всё изменилось. Вечер закончился не как должен был закончиться. Эймонд сказал слишком много — и не только им, но и Бейле с Рейной. Грубость, насмешки, и то слово… бастард. Тогда Люцерис впервые его услышал. Он даже не знал, что оно значит. Джейкерис — знал. И когда Эймонд это сказал, Джейкерис просто вспыхнул. Люцерис не успел ничего сделать — всё произошло быстро. Братья уже катались по полу, а в руке у Эймонда оказался камень. Люцерис до сих пор не может вспомнить этот миг без дрожи. Он схватил первое, что попалось — и ударил. Оказалось, что это был нож. Эймонд лишился глаза. Люцерис лишился… чего-то важного. Простоты. Невинности. Всё стало иначе. Позже, когда шум стих и всё снова стало тишиной, Люцерис узнал значение того слова. Бастард — незаконнорождённый. Не сын отца. Не сын Лейнора. Но как это возможно? Люцерис похож на отца. У него те же серебряные волосы, такие же глаза. Его кровь — валирийская, как и у всей семьи. Эймонд — лжец. А может быть, просто повторяет чужие слова. В их покоях Рейнира говорила: это, скорее всего, Алисента наговаривает сыну. И Люцерис верил ей. Он видел, как смотрела на них королева. Её взгляд всегда был колючим, холодным, как зимний ветер в стенах замка. Быть рядом с ней — неуютно, даже опасно. И когда Люцерис делился этим с Джейсом, брат ответил просто: плевать, пусть думает, что хочет. Но Люцерису не было всё равно. Сейчас он сидел здесь, за тем же столом, что и тогдашние обидчики. Его глаза перекинулись с королевы — снова тот же тяжёлый, невысказанный взгляд — на Эймонда. Там, где раньше был глаз, теперь чёрная повязка. Он вырос. Стал выше, шире в плечах. Волосы — такие же длинные, светлые, валирийские. И всё же в нём было что-то другое. Что-то жёсткое, будто вбитое временем и злостью. Эймонд выглядел устрашающе. Сильным. Неподступным. Люцерис смотрел на него и думал… может, можно всё изменить. Может, всё можно исправить. Они были детьми. Люцерис не знал, что случится. Он просто хотел защитить Джейса. Он не хотел никого покалечить. А если… если подойти? Сказать… простое слово. Извини. Он не знал, простит ли Эймонд. Он не знал, нужно ли это ему самому. Но одна мысль не отпускала — может, всё можно вернуть обратно. Или хотя бы попробовать.