Завеса

      Автор: FieryQueen       Я не знаю, что подкосило меня сильнее: смерть Фреда или новость о том, что Гарри меня больше не любит.       О таком и говорить стыдно: события не соизмеримого масштаба. Что есть любовь какого-то одного человека, по сравнению с чьей-то жизнью? Даже если бы эта жизнь и не была бы жизнью моего любимого брата.       Я запретила себе об этом думать, точнее запретила проводить параллели. Это просто два события так крайне неудачно наложились друг на друга.       Я не могла унять эту боль, и я стала наслаждаться ею, как наслаждаешься заплывом в ледяной воде, когда немного привыкаешь к температуре, ровно до того момента, пока твое тело не остывает до критической, смертельной отметки. Я плыла в холодной воде, а по ночам — я в ней тонула.       Когда Волдеморт обязал всех магов посещать школу, он, очевидно, знал, что делал, потому что оставленный в одиночестве маг может стать опасен для самого себя. Да, я произношу имя Волдеморта, даже мысленно не вздрагивая. Все мы теперь такие смелые, после того, как он умер. После того, как его серое, безжизненное тело упало на пол Большого зала. Банальная смерть, но искать в смерти красоту, величие или ещё какую-нибудь эстетическую требуху — это быть наглухо больным. Свихнутым на всю голову.       Я не такая.       Я ведь не свихнутая?       — Правда, что ли? Хочешь поспорить?       Я была уверена: то, что происходит — это не банальное сумасшествие, это аномалия. Истонченная моей сбоящей магией граница между мирами, моей тоской и моей депрессией. Сбой материально-пространственного континуума. Вот так.       — Пошел к чёрту.       — Я и так. Уже.       Я вижу рожу Тома в пространственной прорехе как раз между полусодранным со стены плакатом Гарпий и моим портретом, всучённым Габриель, одарившей каждого члена нашей семьи. Мерзкий оранжевый цвет почти заставляет меня встать и сорвать его со стены вслед за плакатом Гарпий. Сдерживаюсь с большим трудом.       — Я и забыла.       Температура в комнате резко поднимается — сказывается прореха прямо в ад. Если бы мне это только казалось, то лаковое покрытие на моем письменном столе не пошло бы чёрными пятнами.       Я специально спрашивала у Рона видит ли он их. Видит ли он тёмные пятна и опаленный полосатый фикус, поставленный мамой на окно (очевидно, в попытке заполнить пространство, пустующее без меня основную часть года. Но отсутствие человека не заполнить растением, как отсутствие смысла к существованию не заполнить мёртвым лживым другом).       Рон видел: фикус и пятна.       Том сумасшедший. Точнее, Томы. Их восемь. И все сдвинутые на голову. Они, а не я.       Мерзкий ребенок со сморщенной, словно печеное яблоко, кожей по-взрослому вздыхает с колен Тома, которому на вид лет сорок. Сложно сказать точнее, потому что его лицо кажется уже не совсем человеческим — как будто оплавленному куску желтоватого воска наспех пытались вернуть старую форму. Но получилось плохо. Натянутая в улыбке кожа на щеках, словно вот-вот лопнет, стоит ему заговорить. А он постоянно болтает, без умолку. Цитирует по памяти темномагические трактаты.       Оказывается, Том хотел быть учителем, но Дамблдор его выставил за дверь. Неудачник. Том, а не Дамблдор. Меня от его цитат тошнит, я запечатываю дверь заклинанием, наплевав на запрет колдовать, чтобы никто не услышал. До совершеннолетия ещё две недели, а во мне уже усталости на сотню лет. Мне всё равно, что это: аномалия, сумасшествие или мой личный ад за грех уныния. Но чем бы оно ни было — оно только мое. Моя печаль и моё наказание, мой уход от реальности.       Я думала, что появление Тома таким, каким он стал после своего возрождения будет самым страшным. Но Волдеморт лишь ходит взад-вперёд, бесшумно ступая, смотрит внимательно, молчит. Я думаю, если бы он взял за труд со мной разговаривать, ничего хорошего он бы мне не сказал. Он будто изучает, нет ли в прорехе между мирами лазейки, через которую он мог бы выбраться. У него ведь богатый опыт воскрешать из мертвых.       Волдеморт молчит до тех пор, пока на поле его длинной мантии не зарождаются язычки пламени. Огонь забирается всё выше и выше, Волдеморт ещё какое-то время держится; а потом кричит. Кричит от боли так; что звенит оконное стекло, что почти разрывает барабанные перепонки. Пахнет горелой плотью. Он падает на колени, и между криками я всегда слышу одно и то же:       — Помоги мне.       А потом он осыпается пеплом прямо мне под ноги.       Когда я еду в Хогвартс, мой личный ад отправляется вслед за мной.       «Я никогда не любил тебя. Точнее любил. Или… Или я не знаю, что произошло, но больше не люблю», — так говорил Гарри.       Я прокручиваю эту фразу в голове, раз за разом пытаясь отыскать в ней двойное дно. Счастливое лицо соперницы или доказательство собственной вины в его охлаждении.       — Всё просто. Ты думала, это был Гарри, а это был я, мы… он.       Молодой мужчина кивает куда-то за свою спину. На Томе чёрный костюм и волосы отпущены длиннее, чем в школе: ему всё это идет, к слову, просто интересно, каким разным он был во все годы своей ещё жизни. Больше всего в этом образе он напоминает мне коммивояжера.       Иногда я могу разглядеть пустынные пейзажи, серные реки и обугленные небеса за его спиной. Я отказываюсь понимать, что он имеет в виду. Мне предпочтительнее думать, что я всё-таки сошла с ума. Мне уже давно пора сдаться колдомедикам, но я просто трушу. Прячу голову в песок, как страус.       — Ты врешь.       — Ты знаешь, что это не так.       Он прав. Я чувствую, что он говорит правду — всегда чувствовала. Но это не значит, что с этим так уж легко смириться. Да и не меняет это ничего.       — Я не буду тебе помогать.       Я смотрю в глаза парню, которого считала своим другом, и сердце сжимается от его холодной, равнодушной красоты.       — Ты этого не заслуживаешь.       Том молча касается моей щеки. Его пальцы невесомы, но на коже остается чёрный след.       Сажа.       Я не помню, что съедаю на завтрак, я больше не летаю на метле, я прячусь в библиотеке, потому что книги не задают глупых вопросов, они на них отвечают. Поменять программу выпуска меньше, чем за год — задача не из простых.       Последний курс проходит, как в тумане. Выпустившись из Хогвартса, я обхожу пятерых претендентов, от которых чёрной тучей расходятся зависть и негодование. Но мне плевать, пусть со своей злостью тоже катятся в пекло. Я должна получить её: работу, которая манит призрачной надеждой не оставить и шанса ни одной магической аномалии.       Дверь Отдела Тайн неприветливо распахивается передо мной. Из прохода тянет гарью и отчаянием.       — А вот и ты. Мы — я — ждали тебя.       Голоса шелестят из Арки смерти. Как тогда, когда я впервые увидела её во время сражения с Пожирателями и не могла оторвать от неё взгляда. Точнее от него — человека, стоящего за завесой.       Он, они — Том Марволо Риддл, — ждали меня там. Меня и мою помощь.