Часть 32

Солнечный свет заливал палату, пробираясь сквозь огромные окна, и тёплым, мягким прикосновением ложился на белоснежные простыни, словно благословляя происходящее. Ифакат сидела на кровати с лёгкой улыбкой на губах, прижавшись спиной к подушкам. Каждое движение давалось ей не без усилия, но... она сияла. В её глазах появилась та самая искорка - живая, упрямая, настоящая. - Доктор Озгюр, - вновь назвала она имя врача, ласково, но с той же упрямой ноткой, что проскальзывала у неё всякий раз, когда она чего-то хотела по настоящему. - Если вы говорите, что мне нужно восстановление... так, может, я буду восстанавливаться дома? Скажите честно, больница прекрасна, но домой ведь лучше… Она говорила почти весело, но внутри была настоящая, глубокая тоска по дому, по знакомым стенам, по звукам кухни, по шагам по лестнице особняка, по вечерним шорохам сада, по аромату своего пледа, по своему сыну и... по жизни. Доктор Озгюр стоял у окна, скрестив руки на груди, и смягчённо улыбался. Его усталое, мужественное лицо прояснилось. - Госпожа Ифакат... вы умеете уговаривать. Вот только дом - это не место для беспокойства, стресса или хоть малейшего волнения. Пообещайте мне, что вы будете отдыхать. Ни тревог, ни тяжестей. Только тепло и спокойствие. - Обещаю, - проговорила она так серьёзно, будто давала клятву высшему суду. - Правда. Я как зайчик буду спать и кушать. - А о работе, проблемах, переживаниях забудете? - Ни слова о них… Орхан, стоявший чуть поодаль, молча смотрел на супругу. В его взгляде бурлило всё: тревога, трепет, гордость и обожание. - Я прослежу. Она ни о чём не будет думать, кроме пледа и супа. Доктор задумчиво вздохнул, медленно сложил бумажки из папки и, подходя ближе, сказал: - Я выписываю вас под мою личную ответственность. Но каждую неделю осмотр. Ежедневно отчёт по показателям. И поменьше людей. Только близкие. - Только самые любимые, - прошептала Ифакат, смерив взглядом мужа. - Только мои. Когда медсестра зашла снять капельницу и выполнить формальности ухода, Ифакат с волнением взглянула на свои руки. Они чуть дрожали, не от страха, нет. От радости. От предвкушения. - Ну всё, - обратилась она к Орхану. - Поможешь мне собраться? Орхан, словно проснувшись, подскочил. Его движения были нежными, не спешными, уважительными - он боялся лишний раз потревожить её. Он помог ей сесть, осторожно протянув руку, чтобы держать под локоть, пока она натягивала свою домашнюю одежду - мягкий свитер и просторные тёплые брюки. А затем снял своё пальто - тёмно-синее, пахнущее им самим, и укутал её в него. - Орхан, - засмеялась она, - мне и так достаточно тепло. Он нежно поцеловал её в щёку, силы и надежды которой не уставал восхищаться. - А я просто хочу, чтобы тебе было… больше, чем тепло. Чтоб уютно, по настоящему. Она ответила ему ласковой улыбкой, в которой было всё: благодарность, нежность, любовь. Покидая палату, они оказались в коридоре, где их уже ждали Ферит и Сейран. Парень держал на руках Фуата, укутанного в одеяльце, спокойного и тихого. - Невестка! - радостно воскликнул Ферит, увидев, как она, медленно, но с твёрдым намерением, идёт по коридору под руку с Орханом. Ифакат сразу захотела к сыну. Руки непроизвольно вытянулись вперёд. - Дай мне его, Сейран… - ласково попросила она. Но Орхан тут же мягко положил ладонь поверх её кисти, чуть повернув лицо к ней: - Нет-нет, милая. Никаких тяжестей. Даже если это наш сынок. - Да он же совсем пушистик! Лёгкий, как пушинка! - надулась она, и этот детский выпад вызвал у всех улыбку. Сейран посмотрела со стороны на эту сцену, восхищаясь тем, как нежны могут быть отношения между двумя людьми даже в такие нежные, уязвимые моменты. В машине было по домашнему тепло. Салон тихо наполнялся дыханием Фуата, мягкими разговорами, обрывками шуток. Ифакат обещала себя беречь, ведь теперь у неё была цель. Не только выжить, но быть полной. Быть матерью. Женой. Любимой. Когда они въехали в огороженную территорию особняка, сердце Ифакат сжалось. Дом. Всё было так знакомо… В её глазах заблестели слёзы. У входа их уже ждал Халис Корхан. Его фигура - прямая, строгая, опирающаяся на трость, словно влекла к себе уважение. Но в его взгляде была тревога отца, старика, потерявшего покой. Как только он увидел Ифакат, лицо его посветлело. - Добро пожаловать домой, дочка, - тихо произнёс он, подходя ближе и касаясь её плеча. - Благодарю, Господин.. - ответила Ифакат, с потушенной, но тёплой улыбкой. - Я дома.. Он перевёл взгляд на Орхана, а потом коротко кивнул. Между ними была мужская немая договорённость. Халис продолжал поиски Чичек. Он не мог оставить это просто так. Чичек исчезла. Как в воду канула. Она затаилась, и это было опаснее всего. - Найдите её, - коротко и холодно сказал он охране. - Подключите полицию, каждую улицу, каждую камеру наблюдения. Не дайте ей шанса снова дотронуться до моей семьи. А сама Чичек - где-то на северных окраинах, в старом доме у озера - стояла у окна и смотрела на осеннюю стужу. - Они думают, что выиграли, - прошептала она, сжимая в пальцах старую вырезку из газеты с заголовком «Корханы - непобедимая империя». В её глазах не было слёз. Только медленно вызревающая жажда мести. - Но я вернусь. И в этот раз... я ударю туда, где больнее всего. А в особняке, в тот же момент, Ифакат сидела в кресле. Она держала Фуата на руках, а Орхан сидел у её ног, положив голову на её колени. Словно по велению самой судьбы, в доме Корханов воцарилась особая тишина, наполненная новым, хрупким дыханием жизни. Посреди всего особняка, с его высокими потолками, массивной мебелью и зеркалами в резных рамах, сейчас главное происходило в одной, самой уютной комнате - гостиной с мягкими креслами и щедрым светом из окон. Ифакат сидела в большом кресле, обитом мягкой кремовой тканью. Её обессиленное, но такое прекрасное тело было укутано в тонкий шерстяной плед, а на руках мирно посапывал крошечный Фуат. Осторожно прикрыв его пеленкой, она прижимала малыша к груди, ощущая крохотное тёплое дыхание, которое согревало её сильнее любого одеяла. Он был лёгким, почти невесомым, но весил для неё больше всего на свете. Рядом на ковре, прямо у её ног, сидел Орхан. Он прислонился щекой к её коленям, как когда-то в юности, когда молча просил прощения после ссор. Его тёплая ладонь лежала на её ноге - как якорь, как клятва. Он просто сидел и молчал. Не спрашивал, не говорил. Потому что всё, что нужно было сказать, они и так слышали, в биении сердца, во вздохе, в легчайшем движении кончиков пальцев, что ласкали его волосы. Ифакат чуть склонилась к нему, её дыхание коснулось его затылка. - Знаешь, - прошептала она тихо, так что голос звучал почти на грани тишины. - Я всё ещё чувствую, как в тебя влюбляюсь. Орхан чуть повернул голову, приподняв взгляд. Его глаза были полны благодарности и одновременно боли, всё ещё незажившей. - А я всё ещё боюсь тебя потерять, - выдохнул он. Ифакат мягко улыбнулась и пальцами тронула прядь его волос, чуть пригладила: - Ты не потеряешь меня. Не после всего. Она говорила уверенно, возможно, даже чуть смелее, чем чувствовала. Но Орхану сейчас была нужна её сила. Он жил в её голосе, как в обещании. Дверь тихо открылась, в комнату вошла Сейран с подносом. На нём две чашки ароматного яблочного чая, нарезка свежего турецкого хлеба и мисочка меда. - Вам нужно подкрепиться, - мягко сказала она, улыбаясь. - Особенно вам, Госпожа Ифакат. Пора набираться сил. Ифакат ответила ей такой же доброй улыбкой. - Ты ангел, Сейран. Только ты умеешь так заботиться. - Я стараюсь, - ответила она нежно, смотря, как женщина, хрупкая и сильная одновременно, держала на руках своего сына. Ферит тоже в это время зашёл в комнату. Он стоял за спиной своей жены, пристально наблюдая за родителями. Его глаза были полны уважения, но вместе с тем тревоги. Он знал, что гроза ещё не отступила. На другом конце города, в старом доме у озера, Чичек наблюдала за серым, промозглым лесом. Её лицо было бледным, неживым, словно мрамор. Сгибающаяся от ненависти душа таращилась в мир, полный тех, кто должен был расплатиться. В её руке вырезка из старого журнала, где семья Корханов сияла, будто из другого мира. Она невидимыми нитями стирала Ифакат, превращая её в тень, в намерение. - Они думают, что спрятались в своём дворце, за каменными стенами и охранниками. Но я наблюдаю. Я помню. Чичек сжала лист бумаги до треска. - Орхан… Ты отнял у меня всё. А теперь я отниму у тебя самое дорогое. Её глаза наполнились ядом. В особняке Ифакат всё ещё держала сына, покачивая его едва заметными движениями. Орхан приподнялся, лёгко коснулся губами его лба, а затем любимой руки Ифакат. - Если бы я мог… я бы вырвал этот осколок сам. Руками. Лишь бы ты не страдала. Она посмотрела на него с безмерной нежностью. - А если бы его не было? Мы бы так не чувствовали это. Ты бы не держал мою руку с таким страхом, я бы не любила тебя до последнего вдоха. Всё имеет свой смысл. Даже боль. - Всё равно... я бы предпочёл прожить без боли, но с тобой. Просто с тобой. Ифакат качнула головой: - Мы не люди боли, Орхан. Мы люди любви. А любовь… она делает нас больше. Даже если ранит. Орхан зарылся лицом в её руку, и слёзы вновь навёртывались в уголках его глаз. Ифакат не сломалась. Не обиделась. Не испугалась. Она его любила так, как можно любить только один раз в жизни… или ни разу. А в этот момент в небе за окном медленно собирались тучи. Осень тяжело нависала над домом Корханов. Но внутри, среди этих стен, в этой тишине, где бьётся новое сердце, а старые держатся друг за друга изо всех сил, жила самая сильная защита на свете. Сумерки мягко опустились на особняк Корханов, укутывая дом в тёплый золотистый свет, льющийся из окон. В столовой царил приглушённый уют: тонкий аромат свежевыпеченного хлеба, сдобренного оливковым маслом, лёгкое посверкивание посуды и негромкий, как дыхание дома, гул голосов. Вечер объединил семью за длинным деревянным столом сегодня собрались все, кто был по настоящему близок. Ифакат сидела между Орханом и Сейран, рядом, чуть левее Ферит. На другом конце стола Халис Корхан, строгий, но умягчённый своим волнением за семью. Он поднял бокал с чаем - крепким, терпким, как долгие годы, которые он провёл в этой жизни и, взглянув вдумчиво на всех присутствующих, заговорил: - Мы прошли через многое... и ещё многое впереди. Но я всегда верил: когда мы вместе нас ничто не сломит. Ни беда, ни враги, ни тяжёлые времена. А сейчас как никогда, мы должны быть плечом к плечу. Мы кровь одной семьи. Мы одно целое. Слова Халиса растворялись в тишине с особым весом. Они не были речью богатого патриарха. Это были слова отца, деда, мужчины, который потерял, выжил и теперь снова верил. Орхан, едва слышно вздохнув, опустил глаза. Пальцы его сжимали руку Ифакат под столом - он искал в ней опору. Секунды тянулись. Потом он поднялся из-за стола, тщательно оглядывая присутствующих. Тишина повисла вновь. В этой тишине даже младенец Фуат, укутанный одеялом в колыбельке у окна, мирно молчал. Орхан начал говорить, и голос его был глухим, но твёрдым: - Я хочу сказать… кое-что, чего, возможно, не смел говорить никогда вслух. - Он перевёл взгляд на отца. - Возможно, я не был достойным сыном. Часто шёл наперекор, часто спорил, делал больно. Я хочу попросить прощения, отец.. Халис на мгновение замер, затем кратко кивнул. Его глаза потеплели. Орхан перевёл взгляд на Ферита: - Я не был самым лучшим отцом. Я совершал ошибки, сынок. Закрывался. Ничего не объяснял, думал, что ты сам поймёшь, как быть мужчиной. А ты просто был ребёнком, который нуждался во мне. Прости меня, сынок.. Ферит тоже встал. В его лице мелькнули эмоции: растерянность, горечь, но и любовь - чистая, сгустившаяся за эти дни. Он шагнул к отцу, коротко обнял его. Слова не были нужны. Затем Орхан обернулся к Ифакат. Он смотрел на неё слишком долго, слишком глубоко. А в глазах были слёзы, настоящие, тёплые, чистые. - А тебе… моя единственная, тебе я бы мог говорить всё до утра. - Его голос сорвался. - Но одно скажу: я был не достоин твоей любви. Никогда. Не тогда, не сейчас. Я ранил даже тогда, когда не хотел. Ты страдала, а я молчал. Ты прощала, а я думал, что так и должно быть. Прости меня. За всё. Ифакат сидела тихо. Лицо её не дрожало, но глаза постепенно наполнялись слезами. Она удерживала их всем сердцем. Она не могла позволить себе расплакаться. Не хотела, чтобы он, уже стоящий на грани самоосуждения, почувствовал её боль. Но внутри… внутри сжималось всё. Потому что её страх был не в смерти. Нет. Страх её прятался глубже, тоньше, нежнее: остаться без него. Его не было бы больше. Не его глаз, не его рук, не даже тени в коридоре. Тишина была бы полной. Неизлечимой. Не в силах больше сдерживаться, она встала, сжав его ладонь - крепко, как якорь на гребне бури. - Посмотри на меня, Орхан. - Голос её дрожал, но не ломался. - Я не сожалею ни об одном дне, проведённом с тобой. Ни о слезах, ни о боли, ни о нашей борьбе. Всё было ради любви. Ради нас. Ради этого мгновения, когда я держу твою руку и знаю: мы вместе.. Она тихо улыбнулась, и в этой улыбке была целая вселенная. - Если бы могла, я бы повторила всё снова. Каждую встречу. Каждый поцелуй. Каждый наш закат. Потому что в них есть - ты. У Орхана дрогнули плечи. Он притянул её к себе, прижал к груди, уткнулся в её шею и с такой жадностью вдохнул её аромат, как будто хотел сохранить его навсегда. Её пальцы крепко обвились вокруг его спины. У Ифакат перед глазами промелькнуло воспоминание… Антеп, жаркое лето, она выходит из ювелирного магазина в белом платье, волосы уложены лентой. И Орхан на углу, юный, смешной, смотрит исподтишка, стесняется подойти, прячет в карманах руки. А потом всё-таки решается. Словно весь мир двигался только к этой одной их встрече. Как он взял её за руку впервые. Как они шли вдоль моря - босиком, смеясь, устроив борьбу за последний кусочек симита. Как он впервые поцеловал её - неуверенно, нежно, остановив дыхание на доли секунды перед самым касанием. Она помнила всё. И надеялась, что никогда не забудет. Никогда. Потому что Орхан был для неё смыслом. Управлением крови в венах. Жизнью, даже в тишине боли. Он немного отстранился и заглянул в её карие, до безумия красивые глаза, которыми она всегда смотрела на него - будто впервые, будто с трепетом. - Самое драгоценное, что у меня есть на этом свете… - сказал он. - Это ты. Ифакат уже не могла сдержать слёз. Одна единичная, непослушная слезинка скатилась по её щеке. Орхан тут же коснулся её подушечками пальцев, бережно, как будто это была капля стеклянного золота. - Я готов бы умереть… только за одну вот такую твою слезинку, - прошептал он. Она смотрела на него долго и тихо… и вдруг улыбнулась - немного смущённо, немного игриво. Как в юности. - А ты совсем не изменился. Ну, разве что чуть-чуть... - она взглянула на его виски с легкой насмешкой, - …поседел. Смех раздался за столом. Настоящий, живой, громкий, как удар весны по льду. Он отозвался в тишине дома, согревая его изнутри. Халис улыбался впервые за много дней. Рядом Сейран, а Ферит смотрел на родителей, полные восхищения и нежности. И тут, будто природа решила завершить картину, скрипнула дверь. На пороге стояла Асуман. Вечерний свет обрисовывал её фигуру - аккуратная укладка, элегантный шарф на плечах и глаза. Глаза, полные слёз. - Асуман! - воскликнула Ифакат, первой бросаясь к ней, несмотря на свой усталый вид. Асуман быстро обняла Ифакат, затем Орхана, всем телом прижимаясь к ним. - Я не могла не приехать… - сказала она, голос срывался. - Узнала… Боже, как я за вас волновалась… - Мы рады тебя видеть, дочка.. - с теплом ответил Орхан. - Ты всегда будешь частью нашей семьи. Ифакат нежно взяла её за руку: - Как ты? Как магазин в Англии? Асуман вытерла слёзы и улыбнулась: - Всё хорошо. Наш ювелирный бизнес процветает. Я просто… хочу, чтобы вы знали: я с вами. Всегда. А в этот вечер, в этой столовой, среди людей, переживших потери, предательства, боль и любовь - рождалось ощущение чего-то очень важного. Это было не счастье. Это было единство. Дом, где даже сквозь утраты прорастала жизнь. Незаметно для всех, в кротком дыхании вечера, маленький Фуат в своей колыбельке потянулся и улыбнулся во сне. Как знак. Что любовь жива. Вечер опускался на особняк нежным, бархатным светом. В комнатах горели настенные лампы, за окнами шорохом убаюкивал сад, ветер касался листьев, словно кто-то тихо нашёптывал слова любви. Всё в доме дышало теплом, светом и дыханием семьи, ожившей после долгих дней тревоги. А в сердце этого вечером были они. Орхан осторожно открыл дверь в спальню и провёл Ифакат внутрь. Она шла, опираясь на его руку, медленно, но с уверенной, достойной осанкой. Лицо её было усталым, но счастливым. Когда он помог ей лечь, мягко подоткнул плед и накрыл её плечи, она вздохнула с тихой благодарностью. Его руки ещё раз прошлись по волосам жены, приглаживая их, словно не мог насмотреться на неё рядом. - Отдохни... - шепнул он, коснувшись губами её лба. - Я ненадолго. Обещаю. Скоро вернусь. Ифакат взглянула на него с легкой, едва заметной улыбкой и спросила: - Куда ты?.. Только не говори, что снова хочешь позвонить доктору Озгюру с вопросами... Орхан засмеялся, но немного смущённо отвёл взгляд. - Это… сюрприз, - сказал он с таинственной усмешкой. - Маленький. Ничего особенного. Ифакат тепло улыбнулась, её голос стал тихим, глубоким: - Знаешь, Орхан… Самый лучший сюрприз в этом мире… это ты. То, что ты рядом. Он замер на секунду, как будто сердце его пропустило удар. Затем наклонился и сладко поцеловал её в край губ, чуть-чуть, нежно. Её прикосновение было мягким и любимым, будто каждый раз, касаясь, она говорила: «Я с тобой». Орхан вышел из комнаты и тихо закрыл дверь. Но, переступив порог, он словно вышел в другое состояние - темное, разрывающее изнутри. Он стоял в полумраке коридора, опершись рукой о стену, дыша тяжело, будто в груди сжался ком. Сердце билось судорожно, как птица, запертая в клетке. Он пошёл вперёд, но ноги вели его не туда, куда он планировал изначально. Как будто что-то внутри толкнуло его к тишине, к спасению от собственных чувств. Он открыл дверь библиотеки. Комната встретила его запахом старых книг, дерева и тишины. Он подошёл к стене, медленно коснулся её лбом и, сползая вниз, сел на пол. Сделал глубокий вдох и не выдержал. Слёзы, сдерживаемые весь день, побежали по щекам. Боль - тупая, протяжная, как эхо каждодневного страха вырвалась наружу. Он чувствовал себя беспомощным, не мужчиной, а испуганным ребёнком в огромном мире, где его любимая женщина могла уйти, не прощаясь. Он не слышал шагов и не заметил, как в комнату тихо вошла Асуман. Девушка остановилась у двери, не зная, можно ли нарушать эту тишину. Но всхлип её названного отца, как нож, пронзил её собственную боль. Она подошла, опустилась рядом на колени и коснулась его плеча. - Папа Орхан… - прошептала она. - Что происходит? Почему вы здесь?.. Орхан поднял на неё заплаканные глаза, в которых была только одна истина - страх. - Как ты справляешься, дочка? - прошептал он, голос срывался. - Скажи… как ты живёшь с этой болью?.. Как ты живёшь без Фуата? Асуман опустила глаза, сжимая пальцы в замок. Помолчала. Долго. И потом выдохнула: - Папа Орхан... Я не справляюсь. Не до конца. Я просто… научилась жить с этой болью внутри. Каждый день. Каждую ночь, когда засыпаю - первая мысль о Фуате. Мне не хватает его... всё время. Но знаете, что помогает? Она посмотрела ему прямо в глаза. - Он жил со мной в памяти. В каждом мгновении, в запахе его рубашки, в звучании его имени. И теперь, когда мне тяжело, я не боюсь боли. Я просто живу рядом с ней. И молюсь, чтобы хотя бы она осталась… если его уже нет. Орхан вцепился в её руку, как утопающий. - Я не смогу жить без Ифакат… - прошептал он едва слышно. - Я просто... не смогу. Я... не хочу терять её. Асуман сжала его ладонь. - Она будет с вами. Поверьте мне. И даже если страшно, вы должны быть рядом с ней до самого конца. Крепко. Без одного пропущенного дня, без одного невыраженного «люблю». Потому что каждый такой момент - это победа. Вы сами её сила, папа Орхан... и она ваша. В этот момент раздался стук в дверь. Оба вздрогнули. Вошла Султан, смущённо опустив глаза. - Прошу прощения за вторжение, Господин Орхан. Пришла доставка на ваше имя.. - Это для меня. Спасибо… - и передал пакет. - Прикажите... приготовить на поднос? - осторожно спросила служанка. Он кивнул. - Да. Только аккуратно.. Через десять минут он вернулся в спальню. Ифакат лежала, слегка повернувшись к двери. Увидев его, её лицо озарилось живым, светлым выражением. Орхан держал в руках поднос, накрытый серебристой крышкой. С изящной осторожностью поставил его на её колени. Ифакат подняла бровь, принюхавшись: - Это запах… - глаза её распахнулись. - Шоколад? - А теперь… открой крышку, - прошептал он, улыбаясь детской улыбкой. Она осторожно сняла крышку и едва не рассмеялась сквозь слёзы: - Пончики?.. - она фыркнула. - Самые обычные пончики?.. Он сел рядом, чуть склонившись, глядя ей в глаза: - Не такие уж и обычные. Вспоминаешь? Её глаза моментально наполнились слезами. Она узнала. И вспомнила всё. - Кафе Антепа… - прошептала она. - Маленькое, у набережной. С деревянной вывеской… Орхан кивнул. Он помнил все до мелочей. - Мы украдкой угощали друг друга сладкими пончиками… Смеялись, прятались от твоего отца. Ты испачкала мой нос в первый вечер. Она рассмеялась сквозь слёзы. - Да, и ты тогда сказал, что я сладкая даже злее сахара. - И я до сих пор так думаю. Он наклонился ближе. Но она опередила. Взяла пончик и коснулась им его носа прежде, чем он успел увернуться. А затем поцеловала его в ту же точку. - А вот это… вкус юности. Орхан наклонился и протянул ей свой - поднёс к её губам. - Твоя очередь. Она нежно откусила, шоколад растекался по её губам - мягко, тягуче, сладко. Он моментально оказался рядом, прижимаясь к её устам, ловя это тепло. Поцелуй был глубоким, нежным, неторопливым. Он был из другого времени. Из памяти, ставшей плотью. Поцелуй юных в телах взрослых людей, чьи сердца всё ещё били в ритме первого взгляда. Ифакат вздохнула, не отрываясь от него. - Мой Орхан… - Моя Ифош, - ответил он. Она знала: она не сможет полюбить никого другого. Никогда. Он знал: если придётся - он умрёт, защищая её. Но до тех пор… он будет жить. Ради неё. Ради них. Ради любви. Лунный свет мягко пробивался сквозь полупрозрачные шторы, обнимая спальню оттенками серебра. Все в комнате было наполнено нежностью и тишиной - особой тишиной, в которой дышит любовь. Это не было обыденным проявлением страсти или тягой мгновения. Это было больше. Намного больше. Их дыхание, их взгляды, их прикосновения - это были молитвы прошедших дней, запечатанные в коже, голосе и сердце. Ифакат чувствовала его тепло, впитывая каждой клеточкой тела. Её ладонь лежала на его груди, ощущая размеренное биение его сердца. Сердце, которому она безоговорочно отдала своё. С каждым поцелуем её душа словно просила: «Не отпускай. Будь рядом. Вечно». Она хотела чувствовать его руку на своей талии, его горячее дыхание на своей коже, его губы на своем плече. Она хотела раствориться в нём, чтобы боль ушла, чтобы страх исчез, чтобы осталась только любовь - такая тихая, но такая мощная. Когда их губы встретились снова - это был не просто поцелуй. Это была исповедь. Мягкий нажим губ, нежное касание языков, и то, как она вкладывала в каждый поцелуй нечто большее, чем чувство. Это была жизнь. Целая жизнь, вложенная в движение. Орхан чувствовал всё это. Он чувствовал, как её пальцы скользили по его плечу, как тело искало близости, как её дыхание учащалось от его прикосновений. И он хотел ответить ей тем же. Всем сердцем хотел. Но даже сквозь туман желания, сквозь журчание её голоса у своего уха, он вдруг остановился. Медленно разорвав поцелуй, Орхан аккуратно коснулся её лица. Его глаза - карие, глубокие, влажные от едва сдерживаемых эмоций, смотрели прямо в её. - Любимая… тебе нужно отдохнуть, - прошептал он. Голос его дрогнул, но в нём была забота, такая чистая и мягкая, как шёлковый плед, которым укрывают спящего ребенка. Ифакат тут же посмотрела на него... тем самым взглядом. Мягким, обволакивающим, с приподнятыми бровями и чуть выпяченной нижней губой. Как капризная, ранимая кошечка, которой хотелось ещё немного ласки. Орхан тихо рассмеялся, не выдержав этой сладости. Он провёл ладонью по её щеке, большим пальцем нежно касаясь кожи у уголка её губ, и поцеловал в носик - несильно, трогательно. - Сладкая ты моя... - шепнул он, - я рядом. Я всегда рядом. Он неспешно встал, сбросил с себя халат, оставаясь только в мягкой чёрной пижаме. Его движения были спокойные, почти священные. Он не отводил от неё взгляда - как будто боялся, что, стоит ему отвернуться и она исчезнет. Затем он скользнул под одеяло, его тело нащупало её тепло. Он аккуратно, нежно придвинулся ближе, прижавшись грудью к её спине. Она лежала уже на боку, и его рука легла на её талию, словно продолжение её самого. Порывы сердца ускорялись: не от страсти, нет. От чувства, которое было сильнее вожделения. Это была любовь, пронизанная страхом потерять, пронизанная осознанием того, насколько хрупка жизнь, как тонок её шелк. На Ифакат была любимая сорочка Орхана. Нежная, тонкая, с кружевными узорами по линии плеч и вдоль спины - она словно создана была для танца кожи об кожу. Он всегда любил, как эта ткань касалась её тела... Тончайшее кружево на фарфоровой поверхности. Но сейчас он смотрел глубже. Там, в её глазах, сверкала вселенная. В её коже было спасение. Ифакат сама стала его молитвой. Он прижался губами к её шее, исследуя изгибы медленно, чувственно, проводя по коже дыханием. Его ладонь ласково пробегала по её боку, по опасно хрупкой линии рёбер, к плечу, к щеке… Затем он вновь приник к её губам, смакуя каждый миллиметр, словно запоминал их навсегда. Она отдавалась ему, не телом - душой. Каждым вдохом. - Орхан, - прошептала она еле слышно. Голос её дрожал: от чувств, от любви, от нежности. - Я так люблю тебя. Больше жизни. И когда она прошептала его имя вновь, так сладко, с такой отдачей… его губы скользнули по её виску, пальцы зарылись в её рыжие локоны. От них исходил аромат жасмина, их тепло сводило Орхана с ума. Он вдыхал её волосы так, будто именно в этом - его спасение: в этом аромате, в этих прядях, струящихся по его плечу. - Я в раю, - прошептал он. Он не видел крыльев за её спиной. Но чувствовал. Потому что когда она прикасалась к нему, мир исчезал. Оставались лишь они и их любовь, чистая, как первая заря, крепкая, как корни веками стоящего дерева, и хрупкая, как стеклянная снежинка на ладони. Они больше не шептали. Молчали. Лишь дышали. И каждое это дыхание звучало как обещание: Мы вместе навсегда.