люби меня вечно

      Поезд вздрогнул, вцепившись колёсами в рельсы, и нехотя тронулся. Девушка с трудом устроила сумку на верхней полке и села, поджав под себя ноги. Пальцы всё ещё сжимали телефон. На экране вспыхнуло имя: «Рут».       — Да, я в пути. Четыре часа максимум. Будь на станции, хорошо? — голос её был усталым, будто запаздывал за собственными мыслями.       Пауза.       — Нет, одна. Сижу у окна. Ну, почти одна… — она мельком взглянула на мужчину напротив. — Профессор.       Слово выскользнуло прежде, чем она успела его проглотить. Малек поднял взгляд от книги, не сразу, словно взвешивая, стоит ли придавать значение её замечанию. Никакой реакции. Как и всегда — это молчание было почти нарочитым. Он носил его как чётки: бесстрастно, почти медитативно.       — Да нет, ничего. Просто совпадение. Потом расскажу.       Она оборвала разговор, притворившись, что сеть пропала. Хотя сеть, конечно, была.       В вагоне пахло железом, чем-то кипячёным и чужим парфюмом с ноткой табака. За окном скользила густая чернота, как разведённые в чае чернила. Где-то на границе между станциями цвёл лес — в темноте, в молчании, в себе.       Одри хотела бы пересесть, но поезд был почти пуст — и уже не имело значения, где сидеть, а так хоть не в одиночестве. Разговор не завязывался. Они просто ехали.       Синнер не задал ни одного вопроса. Не бросил ни одной фразы, которую можно было бы уцепить, как якорь. А она не спрашивала, почему он в этом поезде. Или куда он едет.       Прошло, наверное, полчаса. Может, час. Одри дремала, и сквозь полусон уловила, как он поправил ей зелёный шарф — слишком осторожно, слишком быстро, чтобы это выглядело как забота.       Она сделала вид, что спит. Не потому, что не хотела говорить. А потому что боялась услышать. Услышать что-то важное, что потом нельзя будет развидеть. Или разлюбить.       Поезд медленно покачивался. В конце концов притворяться дальше не вышло. Тонкое искусство пофигизма героиня ещё не постигла.       — Вы проснулись. Долго спали.       Она откинулась на спинку кресла, скользнула пальцами по губам.       — Наверное, слишком устала. В вагоне всегда странно… засыпать.       — Здесь не место для отдыха, — сказал он спокойно, не отрывая взгляда от окна. — Здесь место для мыслей, которые некуда деть.       Она улыбнулась, но в глазах мелькала усталость.       — Думаю, мы просто по-разному смотрим на этот поезд. Вы — с надеждой, я — с прощанием.       Он повернулся к ней.       — Вы всегда так одиноки?       Она покачала головой.       — Нет. Просто умею молчать. К тому же о чём нам ещё говорить? Ничего не меняется.       — Иногда слова — это то, что нужно услышать, — добаввил он тихо. — Даже если они не меняют ничего.       Молчание наполнило вагон. Они оба смотрели в окно, видя в темноте не только лес, но и что-то невыразимое.       — Я боялась этой поездки, — первая призналась девушка. — Не из-за дороги. А из-за того, что вернусь туда, где меня никто не ждёт.       — Но здесь, — сказал он, — вы не одна. К тому же ваша подруга явно заждалась.       — У нее просто дело ко мне. Не думаю что в другое время заинтересовалась мной.       Поезд замедлил ход. На перроне мерцали огни, люди не спешили.       Они проговорили остальную часть пути. Незаметно. И непринуждённо. Профессор оказался человеком, который не спешит задавать вопросы, но умеет создавать непринуждённую обстановку, в котором тебе самому хочется говорить.       И Одри говорила. О детстве. О страхе стать не той. О лесе, в котором однажды заблудилась и который с тех пор преследует её в снах.       Он слушал. Без перебиваний. Без снисходительности. Как слушают те самые, кто знает историю наперед, но предпочитают послушать ее из уст самого героя.       Поезд сбавлял ход. На станции за окнами ждали редкие фигуры, расплывшиеся в светлом тумане фонарей.       — Вам пора.       Она поднялась, тот протянул ей сумку, и — следом — свою книгу.       — Дочитайте. Вряд ли вы ещё захотите поговорить со мной лично. Но признаюсь; я готов бы был слушать вас чуть больше чем вечность.       Она не знала, как ответить на это. Просто.       Он хотел было отвернуться — и всё же сказал:       — Вы знаете, что такое родственная душа?       — Слышала. В детстве. Глупая идея.       — Не совсем. Это не всегда история про «навсегда». Иногда это просто одна встреча, в которой всё случается слишком правильно. Чтобы повториться.       Одри стояла у двери, вцепившись пальцами в книгу. Подруги ещё не было на месте. Когда поезд тронулся, унося с собой весеннюю безмятежность, она наконец открыла её — и нашла на последней странице:       «Она выглядела так, будто всю жизнь ждала этого разговора:       — Прости, что так поздно, дорогая».       Слова, обращённые к главной героине книги, как никогда были уместны. Закрыв книгу она смотрела вслед покидающим станцию поездам. Только сейчас она задумалась, что вагон с её историей уже отъехал. И что, возможно, это и был он — её человек.