Я здесь

Медпункт был тише обычного — даже вентиляция, казалось, шептала. Всё пространство пахло стерильностью и аптекой. Миссис Мисаки велела лечь на кушетку, и я подчинилась без вопросов. Голова тяжела, виски звенят. Внутри всё покачивалось, будто я была на воде. Гарсия стоял у стены, чуть в стороне. Он не вмешивался, но я чувствовала — он здесь, внимательный, настороженный. И это… защита. Надёжность. Хоть и молчаливая. Миссис Мисаки коснулась моего лба, проверила зрачки, что-то тихо сказала себе под нос. Я позволяла. Её руки были прохладными, уверенными. Я перевела взгляд на Гарсию. Он смотрел куда-то в пол, будто давая мне пространство. Но я знала — он ждёт. Не слов, нет. Признания. — Простите, — сказала я, голос всё ещё глухой. — Тогда… у лагуны. Вы пытались мне помочь. А я… я нагрубила. Он чуть повернулся, не двигаясь с места. Смотрел на меня спокойно, даже мягко. — Ты защищалась, — просто ответил он. — Не себя — ту часть внутри, которую пытались стереть. Это не грубость. Это боль. Я почувствовала, как по телу прошла дрожь. Тихая, не заметная для других. Он не злился. Он вообще не ждал этих слов. Но мне всё равно было нужно их сказать. Мне нужно было почувствовать, что я могу выбирать — как говорить, как признавать, как просить прощения. — Я помню, — добавила я. — Каждый раз, когда вы подходили. Я видела. Просто не могла дотянуться. А теперь… спасибо, что всё равно остались. Он только кивнул. Этого хватило. Точка опоры вернулась. Миссис Мисаки аккуратно приложила прохладный пластырь к моему виску и посмотрела в глаза. — Отдых тебе сейчас нужнее, чем битвы. Иначе снова свалишься. Я кивнула. Словно обещание. Но знала: ещё не время уходить. Я просто делаю паузу. А потом — снова вперёд. Потому что теперь я и правда иду сама. Пусть с дрожащими ногами. Зато на своих. — Мистер Гарсия… — голос всё ещё был тихим, и на этот раз не от слабости — от осторожности. Он сидел рядом, не нависая, сдержанно присутствуя, но я чувствовала, как в нём дышит тревога. Он повернулся ко мне, внимательный, как всегда. — Можете… позвать мисс Уайт? — спросила я. — Пожалуйста. Он не стал спрашивать зачем, не отреагировал удивлением. Только коротко кивнул, встал со своего места и вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, я осталась одна в полутишине, где тикание часов вдруг стало звенящим. Я лежала на кушетке, чувствуя, как каждая клетка внутри начинает выдыхать. Не потому что стало легче. А потому что я наконец решилась. Я хотела видеть её. Не для того, чтобы спросить, что делать. И не чтобы снова молча зацепиться за её уверенность. Я хотела смотреть в глаза тому, кто вернул мне голос — пусть с болью, пусть сквозь слёзы. Я хотела сказать ей, что я помню. Всё. И что теперь, зная правду, мне нужен не новый путь, а точка опоры, с которой я смогу идти. Себя вернуть — это одно. Устоять в этом — совсем другое. А с Алишей рядом — возможно, получится. Даже если придётся начинать каждый день заново. Всё началось с лёгкого покалывания в пальцах. Я думала, что это просто усталость — но знакомое давление на виски снова накатило, словно чернила пролились по внутренней стороне черепа. Мои ноги слабо сдвинулись, и я поняла: если сейчас не сосредоточусь — уйду. Миссис Мисаки что-то тихо говорила у шкафа, потом, бросив на меня быстрый взгляд, вышла из комнаты. Наверное, за лекарством, водой — неважно. Комната стала тише. Воздух — тяжелее. Пространство будто растворилось в мутной дымке. Я закрыла глаза. На секунду. Может, две. Сердце билось резко, с перебоями, как мотор, которому не хватает топлива. Боль не была резкой. Она была той самой — вязкой, липкой, душной, как страх. Шаги — лёгкие, ровные. Неудобно уверенные. Я открыла глаза. В дверном проёме стояла она. Алиша. На её лице не было ни тревоги, ни удивления. Только ясность. Она вошла, не торопясь, подошла ближе, и её тень скользнула по полу — остановилась у самой кушетки. — Я здесь, — сказала она. Просто. Без лишних слов. Я попыталась улыбнуться, но мышцы дрожали. Горло сжалось. Тело будто не слушалось, а в голове — шум, как от ветра у скалы. — Простите… — выдохнула я. — Я… думала, что смогу… но всё накатывает. Снова. Алиша присела рядом. Не тронула. Просто смотрела. — Ты слишком долго держала всё в себе. Тебя поднимали, рушили, поднимали снова. Ничего удивительного. Твоё тело не глупее тебя — оно просто устало. Я чувствовала, как взгляд её цеплял за остатки сознания. Она не вытаскивала. Она давала держаться. — Мне нужно было… — начала я, и голос сорвался. — Хотела сказать спасибо. За всё. За то, что не отпустили. Она улыбнулась — немного. Усталой, но светлой улыбкой. — Ты сама за себя держалась, Финни. Я просто шла рядом. На это я не ответила. Потому что в этот момент дрожь прошла по позвоночнику, и всё вокруг снова пошатнулось. Но я знала: я не упаду. Не здесь. Не пока она рядом. Я закрыла глаза — уже не от слабости. От доверия. Потому что даже внутри боли я больше не одна. Я — на пути. И путь этот начинается с её голоса, рядом. С моего имени, услышанного. С меня — настоящей. Возвращённой. Живой.