История 9. Головная боль Рогозиной

      Весь день Рогозину преследовала головная боль — тяжёлая, вязкая, будто кто-то медленно, методично сжимал череп изнутри. Боль накатывала волнами, оставляя за собой мутные круги перед глазами, заставляя на мгновения терять резкость мира. Но покинуть рабочее место она не имела права. Не могла — ни как руководитель подразделения, ни как человек, привыкший держаться до последнего, даже когда собственное тело откровенно бунтовало.       Таблетки не помогали. Ни одна. Напротив, казалось, они лишь злили боль, подстёгивали её, делали острее, упрямее, словно та испытывала Рогозину на прочность.       В отделе это чувствовали. Ребята передвигались почти неслышно, на цыпочках, переговаривались шёпотом, стараясь не тревожить хрупкое равновесие. Иногда, правда, забывались — привычка брала своё, и чей-нибудь голос внезапно срывался на обычную громкость. Тогда Рогозина морщилась, прикрывала глаза и машинально прижимала пальцы к виску, пережидая очередной всплеск боли, не делая никому замечаний.       Дело всё-таки закрыли. Похищенного мальчика нашли — живого, испуганного, но целого. Всё закончилось правильно, как и должно было. Только облегчение почему-то не пришло.       Домой Галина Николаевна не спешила. Даже не потому, что не хотела — просто сил не было. Казалось, они закончились где-то между последней подписью и последним глотком остывшего кофе. В какой-то момент она перестала сопротивляться боли, сдалась ей без остатка: опустила голову на согнутую руку прямо на столе в своём кабинете, закрыла глаза. Мысль заночевать в ФЭС вдруг показалась почти соблазнительной — здесь, по крайней мере, не нужно вставать рано утром.       Стеклянная дверь тихо, почти почтительно, отъехала в сторону.       — Тебе не полегчало? — едва слышно раздалось сбоку.       По одному только голосу она знала, кто это. Повернуться не смогла. Даже на это не хватило сил. В ответ лишь сдавленно простонала, почти незаметно качая головой.       Майор подошёл ближе, придвинул стул вплотную, почти касаясь коленями её кресла.       — Я думал, варево Белозёрова поможет.       — Не… надолго, — прошептала она. — Ммм… — сорвалось с подкрашенных губ, и пальцы снова машинально легли на висок, будто могли удержать боль, не дать ей разрастись.       Настойка Сергея и правда помогла — но слишком ненадолго. Призрачное облегчение, обманчивый просвет. Боль просто затаилась, переждала за углом и вернулась с удвоенной силой, стоило поставить последнюю подпись под протоколом допроса.       — Тогда… как там? — майор наигранно задумался. — У кошечки боли, у собачки боли, а у Гали… не боли, — его ладони мягко легли ей на плечи.       — Дурак… — слабо отозвалась она и шлёпнула его по пальцам.       Круглов усмехнулся, но улыбка почти сразу погасла, стоило ему уловить, как тяжело и неровно она дышит.       — Давай я тебя домой отвезу, — тихо предложил он.       Его рука осторожно прошлась по её безупречной причёске, будто собирая боль с каждого волоска, уводя её прочь. Вторая ладонь легла на холодную, белоснежную поверхность стола, словно заслоняя Галину от всего остального мира.       Она вздрогнула от неожиданности.       — Не надо… там генерал… — пробормотала Галя, приподнимая голову и вдруг укладывая её на вытянутую мужскую руку, устраиваясь чуть удобнее, почти бессознательно.       Николай Петрович замер от этого внезапного жеста. Видимо, боль совсем её измучила — она искала хоть какого-то утешения, даже не отдавая себе отчёта.       — Козёл… — буркнул Круглов, и его пальцы осторожно скользнули по её виску.       — Коля… — осуждающе выдохнула Галина Николаевна. — Новая должность у него… что ж… мм… сделать, — добавила бессильно.       — Подумать о других… — пробормотал он, его губы коснулись её макушки, выдыхая тёплый воздух. Нос зарывался в мягкие, туго зачёсанные пряди. — Подожди… — его голос чуть дрогнул. — Он что, до сих пор отмечает?       Глаза Николая расширились от искреннего удивления.       — Боюсь проверять… — пробормотала Галина Николаевна. — Иначе завтра вообще не поднимусь с постели.       Она едва повернула голову, уткнувшись носом в рукав своего заместителя, словно там было тише, темнее и безопаснее.       Квартира у неё была служебная. Сверху — сосед, тоже из системы. Вчера он получил новую должность — генеральскую — и, разумеется, отмечал всю ночь. Так, что Галина не смогла сомкнуть глаз ни на минуту.       — И не надо, — Коля продолжал гладить её высокий лоб, успокаивая. — У меня переночуешь.       — Неудобно… — слабо возразила она.       — Галя… неудобно — это спать в кресле, пусть даже мягком, — мягко, но уверенно повторил он. — Давай. Пойдём.       И ещё раз коснулся губами её затылка — почти бережно, почти невесомо, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие, на котором она держалась.       — Я тебе свою кровать уступлю…       — Ко-оль… — голос сорвался, в нём звенело что-то беспомощное, почти детское. Прохладные пальцы нащупали его ладонь и крепко сжали, словно он был последней опорой.       — Тише… тише… — шепнул он, накрывая её руку своей.       Майор осторожно обхватил её за плечи, помогая подняться. Рогозина тяжело выпрямилась и тут же привалилась к его боку, доверчиво, без привычной дистанции, будто сил держаться самой больше не осталось.       — Хочешь, я тебя донесу? — спросил Круглов тихо, но совершенно серьёзно.        Его ладонь легла ей на лоб, проверяя жар, и в этом жесте было столько заботы, что он звучал убедительнее любых слов.       Она едва заметно усмехнулась — уголком губ, больше по привычке, чем осознанно.       — Ты с ума сошёл… — выдохнула она, закрывая глаза. — Полковников на руках носят только на парадах… и то не всех…       Голос дрогнул, фраза оборвалась, и она снова сильнее прижалась к нему, будто собственные слова утомили её окончательно.       — Я серьёзно, — тихо ответил Круглов, не улыбаясь. — Ты сама не дойдешь.       Слова оборвались. Она покачнулась, и Круглов мгновенно перехватил её крепче, прижимая к себе, не позволяя упасть. Его рука уверенно легла ей на талию — слишком близко, слишком естественно для подчинённых, но сейчас это уже не имело значения.       — Так что давай без геройства, Галя.       Она закрыла глаза на секунду, будто примеряясь к этому миру заново. Виски снова пульсировали, отдаваясь где-то за глазами тупым, настойчивым молотом.       — Ладно… — почти неслышно согласилась она. — Только… недалеко.       — Договорились.       Он подхватил её аккуратно, словно знал наизусть её вес, её равновесие, её слабости. Не на руки — не демонстративно, не резко. Просто так, чтобы ей было удобно: одна рука под спину, другая — под колени. Она вздрогнула от неожиданности, но не стала сопротивляться — лишь крепче вцепилась в лацкан его пиджака, уткнувшись лбом ему в плечо.       — Коль… — почти неслышно. — Не надо было…       — Надо, — коротко и упрямо. — Молчи.       Коридоры ФЭС были пусты и полутемны. Свет дежурных ламп мягко скользил по стенам, отражался в стекле, в металле, в её усталых ресницах. Каждый его шаг был ровным, уверенным, как на службе — без спешки, без суеты.       — Когда ты в последний раз нормально ела? — нахмурился Николай, чуть крепче прижимая её к себе.       — Не помню… — честно призналась она и вдруг тихо добавила: — Не читай мне лекции. Не сегодня.       — Не буду, — сразу согласился он. — Сегодня — у тебя голова слишком болит.       Она дышала неровно, но постепенно дыхание выравнивалось. Где-то внутри, под болью, под усталостью, под годами самоконтроля, появлялось странное чувство — тихое, почти забытое. Чувство, что о ней заботятся.       — Не привыкла, — вдруг призналась она, не открывая глаз.       — Знаю, — ответил он просто. — Поэтому и делаю.       На выходе он на секунду остановился, перехватывая её удобнее.       Рогозина закрыла глаза.       — Спасибо… — прошептала, уже на грани сна.       Круглов бросил на неё короткий взгляд и чуть улыбнулся — устало, тепло.       — Спи. Я рядом.