маки&сирень

      люциферу несколько сотен лет, и вот уже добрую половину своего существования он проживает с твердой верой в то, что соулмейт его либо с ранних лет страдает фригидностью, либо существованием был вовсе обделён.       иначе объяснить у себя наличие абсурдно, практически девственно чистой кожи он не мог.       он видел как расцветают первые цветы на руках других детей в школе; как болезненные гримасы на их лицах сменяются тревожным, трепетным волнением, как бледнеют, а затем стремительно краснеют в почти праведном смущении щёки. а затем, как по команде, едва заметная обида омрачняет глаза, ломает в некрасивом изломе брови. что уж там, конечно, приятного было мало. соулмейт давал знать о себе поцелуем с другим, чужим человеком.       но люциферу было неприятнее. его соулмейт о себе ни слухом, ни... ни, блять, ничем.       может это с ним что-то было не так? что-то достаточно омерзительное, раз всем вокруг достался самый близкий, родной и любимый человек, а ему... нет?       а впрочем сначала люциферу это даже нравилось. мысль о том, что предназначенный человек хранил ему призрачную верность столько лет очень даже тешила самолюбие. иногда даже становилось стыдно; он-то на теле своего соулмейта цветов оставил предостаточно.       только вот люцифер взрослел, и в сказки верилось всё меньше и меньше, меньше, и...       не было на теле ни лепестка, ни листика, как бы он не изворачивался ночью перед зеркалом в надежде что-то найти. как бы не молил в припадке божественные силы, как бы не погружался в найденные в школьных библиотеках книги — не менялось ровным счётом ни-че-го.       успокаивать себя было тошно.       люциферу пятьдесят-сто-двести-триста лет, и вот, валяясь где-то под мостом в женеве, он, всё ещё неправильный, думает, что это вообще-то приятный подарок. значит, так надо. значит, он изначально был рождён свободным.       ни тебе ни семьи, ни клятв, ни детей, ни цветочной беседке на острове амор, ни «я приготовила твою любимую шарлотку, любимый, садись за стол». живи в своё удовольствие, сын сатаны, и, пожалуйста, не жалуйся. разрушай себя, дорогой, спи с кем попало и суй в себя, что попало; пей, колись и нюхай — никто ругать, а уж беспокоиться тем более не станет. всем, вообще-то, по барабану.       люцифер целует девочек, целует мальчиков и каждый раз еле сдерживает поступающую к горлу желчь, замечая цветущие, широко распустившиеся на их телах цветы.       он украдкой, с горечью думает, что согласился бы и на завядшие.       январской ночью две тысячи десятого люцифер судорожно просыпается под чужим столом, определённо не в своей комнате, и, кажется, даже не в школе. он мутными, красными от затянувшейся попойки глазами смотрит на пульсирующее от боли запястье. заторможено моргает, задерживает дыхание, точно страшась спугнуть наваждение. и как в замедленной съёмке хмурится, поднося дрожащую руку вплотную к лицу. оттуда, издеваясь, глядела кривая, крохотная веточка бледно-фиолетовой сирени. такой, что на земле каждый май отцветала на любой, даже самой ущербной улочке.       если прикрыть глаза и зажмуриться, можно даже уловить её смутный, приторно-сладкий запах.       люцифер той ночью смеётся так громко и с таким надрывом, что незнакомая, явно испуганная демонесса с криками и руганью выставляет его за дверь всё ещё незнакомого дома. как есть, нагого, босого, обдолбанного , поехавшего настолько, что ко всем прочим проблемам теперь прибавились и галлюцинации.       только вот ставшая ненавистной сирень исчезать никуда не планирует.       она лишь издевательски множится в геометрической прогрессии, выжигаясь планомерно по периметру ещё недавно чистой кожи.       а люцифер маниакально, в болезненном отчаянии начинает забивать нежно-фиолетовые лепестки тёмными чернилами. *** — мне не нравятся маки, — ворчит тринадцатилетняя вики, придирчиво дёргая вниз задравшуюся зелёную футболку. — я хочу... я хочу убрать их. пап, давай уберём их.       мистер уокер вздыхает устало, но как-то терпеливо. улыбается ласково, отточенным движением убирая с глаз дочери чёлку. — мы ведь уже обсуждали это, милая, — громким шепотом, как что-то сродни тайне, отвечает тот. — цветы буду исчезать постепенно, со временем... сразу же, как найдётся предназначенный тебе человек.       вики глаза раздражённо закатывает, упрямо губы поджимает и старается не выглядеть совсем уж расстроенной.       ей это и папа, и многочисленные лучшие подружки толдычат с самого раннего возраста, а вики... а вики просто устала ждать. устала терпеть почти что каждодневную боль, устала смотреть на эти уродливые, кривые маки, заполняющие почти каждый сантиметр её нелепо сложенного, тощего тела.       если дольше обычного смотреть в зеркало — взгляд плывёт, и алые цветы начинают напоминать не-то уродливые, незажившие шрамы, не-то свежие ожоги.       в школе им как-то рассказывают, что во время войны маки прорастали везде, где проливалось много крови.       ночами вики боится, что скоро для этих дурацких цветов на коже не останется места. ночами вики злится и не понимает, зачем ей соулмейт, целующий такое количество людей.       неужели он совсем не понимает, что они — не те?..       папа как-то упоминает, что цветы на теле начали распускаться спустя каких-то пару месяцев после рождения вики. так что путём несложных вычислений она понимает, что “суженный” её старше лет так на пятнадцать.       это кажется непреодолимым, невыносимым препятствием, дважды, а то и трижды увеличивающим и так огромную пропасть между ними. вики с ужасом думает, что когда через два года ей исполнится пятнадцать, ему будет уже тридцать. и затем она почти что плачет, утыкаясь покрасневшим лицом в подушку.       ужасно несправедливо! неужели нельзя было «выдать» ей кого-то... не такого далёкого? кого-то не такого... такого!       вики двадцать один, а парни, которые сменяются в её жизни так часто, что папа уже даже не силится запомнить их имена — не её соулмейты. вики двадцать один, а цветы у неё не покоятся разве что на лице. вики двадцать один, и девочек в клубе она целует отчаянно, со злым удовольствием, стремясь не только забыться, но и отомстить призрачному, надоевшему до боли в груди соулмейту.       через несколько месяцев призрачный преследователь подрезает её машину, и вики почти облегчённо наблюдает за тем, как алые маки скрываются за точно такой же алой кровью. *** — в правду или действие сыграть можно, — фыркая, предлагает мими.       ади стонет показательно, большой палец вниз опускает, стучит ладонью по полу. — это скучно! ну, серьёзно, чего мы ещё друг о друге не знаем?       а мими глаза только закатывает, ногти показательно рассматривает и разводит руками, всем своим видом показывая, мол, придумывай, ади, что хочешь, сам. — играем в бутылочку, — твердо, со всеми присущими ему лидерскими замашками кивает тот, вытаскивая из-за спины пустую бутылку из-под недавно выпитого глифта. — а вот целоваться со всеми подряд точно не скучно? — дино бровь выгибает и руки к верху поднимает в сдающемся жесте. потом лилу к себе аккуратным движением притягивает и отмахивается от них всех, как от назойливых мух. — мы пас.       и люцифер себя еле-еле от издевательской шутки сдерживает, на лицо притворно-грустную гримасу натягивая. — и как только такой светлый, прилежный мальчик согласился сидеть здесь с нами?.. — он третью, кажется, рюмку в себя опрокидывает, игнорируя тяжёлый, хмурый взгляд ангела. рукой лишь взмахивает и ближе в круг двигается. — играем.       мими целует ости, а ости, морщась, — ади. они все хохочат, а люцифер всё пьёт и пьёт.       наливает и пьёт, наливает и пьёт, пропуская мимо ушей глупые, бессмысленные и снова трижды глупые разговоры. пьёт до такой степени, пока лица вокруг не становятся размытыми.       так жить легко — не засоряя затуманенные дымом мозги ненужной информацией.       на втором круге целуется с незнакомым ему ангелочком, и делает вид, что ему это всё страшно наскучило, когда бутылка показывает на заметно развеселевшую ости. поднимается на негнущихся ногах и почти тут же падает обратно, за считанные секунды трезвея. место под лопаткой прожигает знакомой болью, и люцифер каждой клеткой чувствует с корнями прорастающую ебучую сирень. сгибается под её тяжестью, болезненно округляет глаза, и с трудом поднимает их на целующихся напротив мими и вики.       дышит тяжело, выпрямляется, разглядывая уокер. а та, побелев, смотрела затравленным взглядом в ответ.