Маска первая. Нечаянная.

      Выведенные красивым витиеватым почерком буквы отказывались складываться в слова, рассыпаясь по желтоватой бумаге бессмысленными чернильными завитками. Версо снова и снова скользил по ним взглядом, цепляясь за каждую размашистую D в начале строки, но ни одна из них упорно не хотела перетекать в его фамилию.       Он посетовал про себя, что консерватория, словно бы оправдывая свое название, идти в ногу со стремительно ворвавшимся в новый век миром не спешила — и печатным машинкам предпочитала старые добрые перьевые ручки. Вопрос об их «доброте», впрочем, оставался открытым: в отличие от выбитых на машинке бездушных угловатых знаков, слова, литые от руки, дарили жестокую призрачную надежду — вдруг он просто не разобрал почерк?       Разочаровавшись во всех заглавных D, Версо решил сделать ставку на свое уникальное имя — но три затерявшиеся среди изящно выписанных инициалов V приглашали остаться в стенах Парижской консерватории только неких Виктора, Венсана и Вивьен.       Версо в списке принятых кандидатов не было.       Он попытался сдержать болезненный вздох сожаления — но плечи все же предательски покачнулись. На мгновение прикрыв глаза, он сжал и тут же разжал кулаки, а затем развернулся и принялся протискиваться сквозь толпу юных музыкантов, кому-то из которых явно повезло больше, чем ему. Среди них было полно совсем еще мальчишек — лет четырнадцати-пятнадцати. Версо в свои двадцать два чувствовал себя нерадивым второгодником, ни с того ни с сего собравшимся взяться-таки за голову. Двадцать два — в этом возрасте в консерваторию еще принимали, в следующем же году ее массивные дубовые двери закроются для него навсегда.       «Уже закрылись навсегда», — горько усмехнулся он про себя.       Он так долго откладывал, не хотел идти против воли родителей, а когда наконец собрался с духом и, решительно посмотрев им в глаза, соврал, что едет на пикник с приятелями, — взял и провалил экзамен. Версо не понимал почему: ему-то казалось, что он блистательно прошел все этапы — даже импровизацию. Особенно импровизацию. Он снова и снова прокручивал в памяти свое выступление, обдумывал ответы на вопросы по теории музыки, по косточкам разбирал то, что говорил во время финальной беседы с преподавателями. Неужели все из-за...       — Это было смело, молодой человек. Не понимаю, на что вы рассчитывали — но смело, — пробасил кто-то у него за спиной.       Версо не был уверен, что эти слова адресованы ему, но все же обернулся, с удивлением осознав: он так увлекся своими невеселыми размышлениями, что вовсе не заметил, как миновал толпу абитуриентов и проскользнул в другое, пустующее сейчас крыло.       В своем неожиданном визави он узнал одного из экзаменаторов — высокого темноволосого мужчину лет сорока пяти, который все собеседование буравил его вдумчивым взглядом, но так и не проронил ни единого слова. Он стоял, вольготно привалившись боком к стене, спрятав руки в карманах брюк. В его глазах читалось странное, почти угрожающее любопытство.       —  А на что рассчитывают все, кто приходит сюда? Рассчитывал поступить, — не расшаркиваясь, пожал плечами Версо.       —  Поступили бы — если бы назвали любую другую фамилию.       Значит, все-таки фамилия. Версо даже зубами скрипнул — то ли от досады, то ли от вдруг навалившегося на него бессилия. Как он ни бился, что бы ни пытался делать: говорить, бунтовать, играть светотенью полуправды и откровенной лжи, — он вновь и вновь натыкался на стену, возведенную его фамилией и связанными с ней ожиданиями, которые шершавыми, грубо вытесанными кирпичами один за одним ложились на крепкий цемент его конформизма.       — Я пришел в обычную консерваторию, а не в Ложу Музыкантов.       — Нет-нет, молодой человек, вы пришли не в обычную консерваторию —  вы пришли в одну из ведущих консерваторий мира. Вот скажите, неужто в вашей Школе изящных искусств мало Художников? — Мужчина выделил последнее слово — Версо почти услышал насмешливую заглавную букву, которая нависала над ним бессменным проклятием, сколько он себя помнил.       Естественно в Школе присутствовали Художники — отслеживали юных дарований, которые обладали талантом не только к творчеству, но и к Творению, чтобы пополнить ими немногочисленные ряды Ложи. Версо не питал иллюзий — он прекрасно знал, что в Парижской консерватории есть Музыканты, а Сорбонну уже давно оккупировали Писатели.       — Но я ведь хочу стать музыкантом, а не... Музыкантом, как вы говорите, — скопировал он интонацию собеседника. —  Я здесь ради обычного искусства — не вашего.       — Вы, молодой человек, поразительно любите слово «обычный». Обычная консерватория, обычное искусство... — Мужчина оторвался от стены, подошел ближе и менторски поднял указательный палец. На мгновение Версо подумал, что он вот-вот ткнет его в грудь, — но он все же остановил ладонь на приличествующем нормам светской беседы расстоянии. —  Запомните, не бывает обычного искусства. Каждый музыкант может стать Музыкантом при должном рвении —  как и каждый художник может стать Художником. И плох тот творец, который к этому не стремится. — Мужчина усмехнулся, его острые, ястребиные черты смягчились. Он снова спрятал руки в карманы и расслабленно повел плечами. — Ну, по моему скромному мнению — не все в Ложе с этим согласны. —  Он помолчал. —  В любом случае, принять вас значило бы сделать недвусмысленный выпад в сторону вашей Ложи — особенно учитывая должность, которую занимает ваша достопочтенная мать. Сообщество и так изъедено конфликтами и взаимными подозрениями — не хватает только повода. Мы, Музыканты, не намерены его давать — если хотите знать, я первый проголосовал против вашей кандидатуры.       Версо, усмехнувшись, обреченно покивал и упер взгляд в свои начищенные ботинки. И зачем этот странный Музыкант вообще с ним заговорил? Решил убедиться, что Версо теперь трезво оценивает свои шансы, а именно —  не приписывает к нулю десятые и сотые доли?       — И тем не менее, — продолжил мужчина, — вас могу учить я. Если вас это, конечно, интересует.       Сначала Версо подумал, что ослышался. Затем — что Музыкант просто потешается над ним. Он вскинул на него требующий немедленных объяснений взгляд, но ни увидел на его лице и тени усмешки.       — Зачем вам это? — нахмурился он.       — У меня свои причины.       — Так мы с вами не договоримся.       Сам Версо терялся в догадках — и мог бы высказать с десяток предположений. Может, этот Музыкант хотел выставить его предателем? Или, напротив, шпионом, втершимся к нему в доверие? Или вызнать что-то через него?       — Что ж, жаль. Но визитку все же возьмите. — Он вытянул из-за пазухи белую, с изящным черным кружевом имени карточку. — Адрес на обратной стороне. Как знать, вдруг вам захочется прогуляться где-нибудь в районе Опера Гарнье, скажем, завтра в три.       Версо поколебался — и все-таки принял визитку.       —  Вы минуту назад уверяли меня, что сообщество трещит по швам, —  а теперь говорите, будто готовы вот так рискнуть хрупким миром и, насколько я могу судить, положением ради того, чтобы взять меня в ученики? Все ведь видели, что вы присутствовали на экзамене, — и знают, кто я такой.       — О, молодой человек, у меня отвратительная память на лица и фамилии. —  Губы Музыканта измялись в лукавой улыбке. — Месье... Как вы сказали? Монте ?       Версо тихо хмыкнул. Настороженность, которую вызывал у него этот тип, все больше походила на любопытство, сдобренное щепоткой невольного уважения.       — И что, в случае чего — виноват буду я? Обвел вокруг пальца ни о чем не подозревающего месье... — он опустил взгляд на визитку, — Доре? Вы же сами понимаете, это тоже может спровоцировать конфликт — только вот выпад будет уже со стороны Художников.       В груди Доре заклокотал низкий вкрадчивый смех.       — Сохраним наш уговор в тайне — и виноват не будет никто.