I

— Мне кажется, я скоро сдохну. — Жан морщится, делая глоток кофе из серебристого кубка и, с только ему слышимым хрустом позвонков, слегка поворачивает голову к Флоку — сопящему и потирающему плечо, закованное в тесную ткань чёрного рашгарда.        — Несомненно, — сухо комментирует слова рыжего и ловит его лисий взгляд, частично прикрытый косой чёлкой. — Сдохнешь, если будешь без толку красоваться перед младшекурсниками на поле. Хотя учитывая, сколько лет ты ждал возможности занять место Эрвина, тебе бы язык свой почаще применять.        — Не понял? — Форстер отпустил своё плечо и сел ровнее за столом, оперев на него локти. Рядом кто-то усиленно колотил что-то в своей чашке, противно звякая ложкой по стенкам.        Они сидели за длинным столом в Большом зале, окутанные в какофонию, состоящую из перезвона посуды, гомона голосов на разный лад, и снующих туда-сюда силуэтов студентов, пестрящих переливающимися в лучах солнца полосками на форменных галстуках. Хвала Мерлину, почту совы приволокли ещё с утра, и все намёки на их помёт домовики совестливо убрали, казалось, даже покрыв обеденные поверхности лаком.        Эта осень была тёплой, и мало кто решался напяливать на себя тяжёлые, вязаные свитера, и накидывать на головы капюшоны, передвигаясь по территории школы ближе к Запретному лесу на уроки Ухода за магическими существами. Разве что перваки, максимум третьекурсники, да и то — шарфы на их тонких шеях выглядели скорее как отличительный знак, что им позволено наконец-таки посещать Хогсмид.        А в Хогсмиде всегда тепло, в особенности перед рождественскими каникулами, и двери забегаловок открыты и полны уютных уголков, где можно пошушукаться и за пару кнатов выпросить у местного пьяницы немного горячительного, что под круглым столиком затечет в кружечку сливочного пива и развеселит то. Жан и сам так делал, ещё проживая прелести пубертата в четырнадцать, когда начинал соображать, что внешними данными его природа наградила, а для сокрушения женских сердец ему не хватает лишь малого — чуть-чуть блеска и прищура в ореховых глазах. И выглядел он от того взрослее, пока забрасывал руку на плечи какой-нибудь милашки, любящей перебирать его пальцы в своих руках и хихикать, ловя его пронзительный, оценивающий и весёлый взгляд.        Эта осень была тёплой и последней таковой, с преувеличенной скоростью сменяющая цвет листьев с жёлтого на оранжевый, а дальше — в багровый оттенок красного, покрывающий ковром штиль Чёрного озера, где и кальмар затаился, лишь в тишине ночи касаясь изогнутыми щупальцами окон гостиной Слизерина. Жан ведь ночами не спал, сидя горбатым нечто в кресле с бархатными подлокотниками, глядя как раз таки на те самые телодвижения кальмара, пока огонь свечи становился всё более блеклым, скользя по страницам кем-то брошенной на одном из столов книги.        Его часто стала мучить жажда, и Агуаменти он выдрессировал в себе до полного невербального, разбавленного лёгким взмахом палочки. И кофе он сейчас пил большими глотками, опаляя гортань и пуская горечь в виски, дабы разгрузить головную боль от жужжащих бесконечным потоком мыслей. Рядом сидящего Флока ждала, вероятно, схожая участь, отложенная до Рождества, чтобы повеселее... чтобы ярче вступить в ряды, где ему давно приготовили место.        — А вот Эрвин бы понял, — Кирштайн вздыхает, отклоняясь и, не имея возможности на что-либо опереться спиной, кладёт ладони на лавку по бокам, слегка вжимая голову в плечи. Слышит, как Флок возмущённо сопит. Да уж, вечно недовольное дитя. — Говорю, что Эрвин в свои капитанские годы метлу особенно в воздухе не насиловал, предпочитая отдавать указания с земли. Да и как староста отлично справлялся.        — Как ты вообще всё это помнишь? Нам было по двенадцать, когда он учился на последнем курсе...        — Мне мадам Помфри пилюли особые выписывает, — он бросает лениво взгляд на полупустую тарелку с овсянкой, которую Форстер старательно в себя запихивает, игнорируя кофе. Обделается, видимо, от переизбытка клетчатки с кофеином на пару. — Вот мозги и фурычат.        — Почему тогда не ты у нас не исполняешь эти обязанности? — Флок бормочет, поправляя узкий рукав, подпрыгивает на лавке, стараясь задницей подвинуть ту ближе к столу. С дюжиной других сидящих студентов. Ага, так ему и удалось.        — Ну, мне не нужно что-то доказывать родителям, чтобы они меня восприняли всерьёз. Да и не очень-то хочется, знаешь ли, чтобы жопа пополам от усердия разошлась.        Он иронично хмыкает, дернув бровью, и ведет глазами по соседнему столу, где гриффиндорцы, как та стая диких львят, наперебой галдят и едва ли не крадут друг у друга из-под носа шоколадное печенье, распиханное по позолоченным блюдам. Вечно голодные, шумные и перегревшиеся под английским солнцем. Детишки с бравыми сердцами.        Вот Спрингер, с помощью волшебной палочки выделывающий невесть что с кусками спагетти, и Браус, наблюдающая за всем и прикрывающая смеющийся от этого действа рот. Сидят они плечом к плечу, заряженные непосредственностью, и касающиеся друг друга бёдрами под столом, — и не замечают, наивные, как от них передружбой веет за версту. Конни обращается к ней ребячливо «Сашка», а она лишь краснеет, пробегается карими глазами по его по-мальчишески светлому лицу, и нагло выхватывает у него из-под носа кубок с недопитым тыквенным соком. Гадость редкая, этот ваш тыквенный сок, но для Браус он слаще конфеток от Берти Боттс, которые она бессовестно жуёт прямиком за первой партой, перед брызжущим слюной Шадисом, и выглядит тот профессор как чей-нибудь боггарт, Патронус для него не отыскать.        Широкие деревянные двери, тянущиеся ввысь, к отражающему сейчас серое небо потолку, скрипят от сквозняка, и отсутствующий порог, ведущий в коридоры, переступают пары ног, что торопятся на указанные далее по расписанию занятия.        Вот Гувер, подбирающий выпавшие из рук, мелким почерком исписанные свитки пергамента, оглядывающийся зачем-то по сторонам, будто в поисках свидетеля его неловкости. И находит Леонхарт, что проходит мимо него, не удосужив того взглядом, лишь бросая краткое: «твоё эссе под лавку залетело». Он сглатывает, моргает, и запускает длинную руку под ту лавку, сминая несчастный листок и, отправив его к остальным, поднимается с колен, не отряхнув брючин. Бертольд поправляет когтевранский галстук и выходит из обеденного зала, сворачивая в сторону подземелий. Сегодня на Зельеварении наверняка будет душно. А может и влажно, если бедолага Гувер не вспомнит об охлаждающем заклинании, что для его беспощадно потеющих ладоней в присутствии такой же холодной однокурсницы определённо пригодится.        — И о чем ты так изворотливо ей ныл? — ехидно, но с ноткой жалобы почти восклицает Флок, на удивление сдержавшийся от оправдательных речей о том, что не делал из Смита никакого кумира. Вот ни капельки, и на колдографию его на доске почёта никогда не засматривался... — Неужели язык применял?..        Жан практически рассмеялся, завидев на лице друга отвращение напополам с любопытством, вырывающиеся сквозь беспечный якобы тон. Помедлил пару секунд, а после приоткрыл рот и, высунув язык, провёл им по нижней губе.        — Блять, ну ты и извращенец, Кирштайн, — скабрезно протянул Форстер под аккомпанемент размашистого смеха. Со стороны вполне могло показаться, что на первые пары они опаздывают не просто из-за лени. Но вся соль была в том, что даже если бы Жан внезапно поцеловал какого-нибудь случайного, к примеру, пуффендуйца, всё скинули бы на его исключительно дерзкое чувство юмора. И оказались бы правы.        — Что есть, того не не отнять, — пожимает он беспечно плечами, пока Флок поднимается с места и, вовремя вспомнив о метле, что была прислонена к стене, — берёт ту и уходит наконец, чтобы переодеться после тренировки. Урок Снейпа сегодня почтит своим присутствием сам староста, какое счастье.        Жан смотрит ему вслед, ловя себя на мысли, что тот ещё совсем ребёнок, бессмысленно хватающийся за отметки, на которые Тёмному Лорду искренне начхать. Если бы тот знал, конечно же, что такое искренность. Ведь для Флока будущее такое же туманное, как и для большинства в магическом мире. Если ты магл — отребье, мусор, шлак. Авада в лоб без промедления. Полукровка — будь полезен, будь предан. И, лишний раз взгляда от пола не отрывая, по разрешению сглатывай скопившуюся от страха слюну. Если кровь твоя чиста по седьмое колено — держи осанку, будь горд своим статусом перед всеми, и преклоняйся под верным углом хозяину, держащему тебя подле себя. Заклеймившего, впрочем, как скотину.        Флок может переусердствовать — уцепиться в темнеющую зловещим туманом мантию, намекать на особое отношение — он ведь, сука, чистокровный. Который, тем не менее, не побрезгует голыми руками притащить за волосы какую-нибудь грязнокровую суку, по типу той же Габи Браун, и демонстративно выколоть ей вечно бешеные глаза, чтобы не смела зыркать на самого могучего волшебника в мире. И на Волдеморта, само собой. Стоял бы в той крови, разве только кулак к груди не прикладывая, в ожидании, пока Хозяин не почешет за ушком своими костлявыми ледяными пальцами. Молодец, Флокки, хороший пёс.        Волдеморт не приемлет инициативность, не приемлет горячливость. Быть мстительным, непостоянным, и попросту склизким — его личностная характеристика, которой другим соответствовать вовсе не обязательно. Поведение Форстера вызовет в нём смех. Противный, землистый и отвратительно самодовольный смех, и это будет вся награда. А после, сузит свои змеиные глаза пуще прежнего, прямиком на Жана, сидящего за чёрным, едва не дымящимся углями столом в просторном зале имения Форстеров, где по левую руку будут восседать родители Флока, синхронно сцепив руки в замок до побелевших костяшек. Станет говорить, что среди его подданных всё меньше становится тех, кто поистине понимают его праведные и справедливые мотивы — горы трупов и последующие поколения больных детей с неразреженной кровью.        Матушка Флока, такая же рыжая и с лисьими желтоватыми радужками глаз, робко, с нежной материнской хрипотцой в голосе, защебечет что-то о лояльности Кирштайна, о его искреннем отречении от всего маггловского, выставляя того аки лошадь на продажу. И сын её, держа руки за спиной, за расправленными плечами, будет смотреть сквозь неё, приказывая себе терпеть и задавливать оскорбленное выражение подальше, чтобы то не заползло на лицо. Он должен помнить, что всё это ради блага — его и их общего.        Кто бы мог подумать, что мальчишка трусливого предателя и маглы станет таким полезным экземпляром через неполных два десятка лет. Что ласковое «Жанчик» сменится на парочку Круциатусов в живот и ноги, дабы выдрессировать в нём послушание. Щедро сдобренное угрозами о расправе над женщиной, носящей пушистые тапочки, купленные в магазинчике в пригороде Лондона, и любящей читать любовные романы по вечерам, пока в духовке поспевает яблочный пирог. Женщиной, которая взъерошивает русые волосы единственного сына и приговаривает тому, чтобы не распускал руки с девчонками по соседству; читает на его лице черты мужчины, которого так невовремя полюбила в разгар Первой магической; которого потеряла, прижимая предсмертный — живой и дышащий магией — подарок к груди.        Её не прикончили благодаря ему... Ему и тогдашней более мягкой политике, где стоял простой и однозначный выбор: принимаешь смерть сейчас — свою и отпрыска, или же растишь его до совершеннолетия, отдавая в последствии на служение Тёмному Лорду, как возврат долга за предавшего чистокровные устои мужа.        Старший Форстер выглядел тогда в глазах окружающих практически героем, когда целовал ноги Хозяина и умолял, чтобы его супругу в положении не трогали. Что он никоим образом не был причастен к помыслам Кирштайна, так глупо и нелепо раскрывшегося перед уже нет союзниками, когда пытался бежать чуть ли не голышом в другую страну, выдав себя отслеживаемым портключом.        Разве это было не прикрытие? Когда тот лил сладкие речи на торжественных приёмах в домах тех или иных представителей Священных двадцати восьми, жал руки министерским чинам, кивая головой на нарративы, что изменят их бренный мир: в лучшую, чистую и величественную сторону. Но как только время подходило к одиннадцати вечера, перехватывал взгляд Форстера, знающего о его слабостях к женщинам без волшебной палочки, загорелыми руками собирающим яблоки в своих скромных садах, салютовал бокалом с виски за несколько тысяч галлеонов, и аппарировал где-то между комнатой для гостей и подсобкой с утварью, которой орудовали домовые эльфы по ночам.        Тот уходил, добираясь к маленькому дому, с ползущими по стенам кустовыми розами; предавался греху с маглой, представляя себя вольной от многовековых установок птицей, что должны были, казалось бы, передаваться генетически.        У старшего Форстера были отчётливые воспоминания, а у Волдеморта безграничные успехи в применении Легилименса, от которого ни спрятаться, ни скрыться. Дружба важнее преклонения? Как бы не так. Потому падал он, ударяясь коленями о каменный пол поместья, морщил лоб и жмурился, прося прощения и помилования за сокрытие мерзких данных о своём друге, приспешнике с охуевшим самомнением.        Волдеморт же веселился, вертя в руках палочку аки в глубоких раздумьях, прислушивался к дыханию миссис Форстер, учащенному от страха и приближающихся сроков родов: испарина у неё на лбу эфемерно складывалась в жалкое «прошу», а ноги подгибались от высоты каблуков, скрежещущих по мрамору от тремора во всём теле, но осанку — ещё бы — она держала отменно.        Лорда осенило ожидаемо. Кому, как не ему знать о том, что означает быть полукровкой по гадкой случайности. И знал он, что такого человека нужно закалять, показывать с пелёнок направление к стороне сильнейших... Кроме того, с потерянным в своё время Снейпом ведь всё удалось?        Маленькому Жану, росшему в коттедже на маггловской территории, было поначалу невдомёк, почему какой-то серьёзный мужчина с хронически накрохмаленным воротником и таскающий за собой пижонскую трость, стал заявляться к ним как только у мальчика начались первые всплески магии: внезапный скачок к верхушке сосны на окраине леса или рой муравьёв, танцующих ирландские народные танцы прямо посреди подъездной дорожки...        Мужчина указал называть его «мистер Форстер», и ни разу не сказал ни одного доброго слова его матери, что всегда рада была угостить того домашней выпечкой и с любопытством задать несколько вопросов о магическом мире. Отвечал он ей ледяным взглядом из-под медных бровей и вздернутой верхней губой при виде мучных изделий на цветочных узорчатых блюдах, так к ним и не прикасаясь. Уточнял о проявлениях Жана, будто осведомляясь о подопытном кролике, фиксируя изменения магического фона своей палочкой из вяза с сердечной жилой дракона. Жан знал, что этот мужчина не его отец, но отчего-то верил в то, что если бы тот вдруг объявился перед ним — вёл себя точно так же. Или того хуже.        Когда Кирштайну исполнилось шесть, он познакомился с Флоком. Тогда они оба впервые садились на метлы под присмотром домовых эльфов, стригущих газон в имении Форстеров и подающих апельсиновый сок тем мальчишкам, которых язык не поворачивался назвать братьями. Они изучали друг друга прищуренными взглядами, стараясь заприметить что-то общее, но такого было мало. У Жана из аристократического — пятьдесят процентов крови, аккуратные кисти рук и высокомерный взгляд. У Флока — необъятное наследство, гарантированный пост в министерстве по окончанию учёбы, и полное отсутствие знаний об особенностях быта маглов.        Кирштайну хотелось, и не раз, чтобы они побросали обычный волейбольный мяч и бегали летними вечерами купаться в грязноватое озеро, где тина затаскивала на глубину. Чтобы в перерывах между подготовительным изучением рун и заклинаний без использования палочек, которые им следовало получить только после пригласительного письма в Хогвартс, они поиграли в разбойников на том самом подстриженном газоне или вовсе во дворе устеленного ухоженными миссис Кирштайн цветами. Чтобы Флок хотя бы частично вылезал из того вакуума, в который был погружен, и всё затаскивал Жана с собой.        Разумеется, заголовки всех газет кричали годами о том, что человечеству нечего бояться, и Пожиратели смерти не посмеют устраивать бунты и публичные расправы без своего предводителя, да и большая часть из них заперта в сырых камерах Азкабана, где их баюкают зловещими песнями из зловонных голодных ртов дементоры, жаждущие крепких поцелуев.        Разумеется, Жан был готов ко всякого рода насмешкам из-за своего двоякого происхождения, но... Но получал лишь жалостливые взгляды от сердобольных волшебниц за прилавками магазинов в Косом переулке, когда покупал всё необходимое из списка, вложенного в письмо из Хогвартса: котелки, учебники, перья и прочее. Кто-то вздыхал, приговаривая, что дети не виноваты в грехах своих родителей; кто-то кривился и ворчливо замечал, что статус приспешника Сами-знаете-кого передаётся по наследству, как грёбанный цвет волос или рост.        Жан хмурился, проводил взглядом выступающую из земли, неровно уложенную плитку, которую лавочники на своих участках не успевали подметать из-за скопления народа, и всё открывал рот, чтобы сформулировать на языке вопрос для мистера Форстера. Что такого натворил мой отец, чего не делали вы?        «Бедняжка Жанчик», стала бы разъяснять ему мать, если бы знала побольше него, «люди Реддла это подонки, ксенофобы и убийцы, считающие себя в сто крат лучше тех, кто не владеет магией. И у твоего папы не хватило решимости сознаться, что он не желает быть одним из них. Ведь он желал, но поддался искушению быть свободным от рамок выбранного общества».        Разумеется, он так ни о чем не разузнал, лишь досадливо поджимал губы, когда видел, как отец Флока здоровался за руку с такими же, одетыми с иголочки, господами и дамами, мягко подталкивающими своих чадо к царству мадам Малкин, где та по персональным меркам подбирала форму для новоиспечённых первокурсников. Мистеру Форстеру не бросали в лицо какие либо обвинения, наоборот — восторгались его мужеством, тем, что он великодушно взял под свою скромную опеку ребёнка мага, позорно наложившего на себя руки вместо того, чтобы смело взглянуть в глаза правосудию. О матери Жана, отчего-то, никто не изъявлял желания говорить, по крайней мере, в том обществе, где он вертелся, пока отсутствовал дома.        Форстер притворялся легко и безболезненно, не застигнутый ни на одном своём преступлении, да и рукав, прикрывающий левое предплечье, никто не требовал задирать. Вот так было среди британских магов, где министерство успешно закрыло глаза на прегрешения чистокровных. На дворе стоял 1991 год, колдуны без лишней бюрократии заключали браки с маглами, ну а Жану... Жану пригрозили последствиями, если тот станет трепать о своей биографии кому не попадя. Будто он вообще имел представление, о чем ему трепаться...        В день распределения на факультет Кирштайн не особенно переживал, ведь был напичкан безразмерными лекциями о великолепии Слизерина, где каждый студент представляет собой сгусток амбиций, умноженный на изворотливость ума, что способны помочь владельцу сколотить состояние и прибавить важности к своей фамилии в обществе.        У него слезились глаза от блестящих звёзд, которыми была расшита праздничная мантия Дамблдора, и крутило в носу от изобилия запахов, исходящих от яств, заполнивших факультетские столы. И помнил он, по издевательскому решению судьбы, из всего, что увидел и почувствовал — лишь отблески от свечей в серых глазах и сдержанный тон девчонки, поблагодарившей за вырвавшийся из его уст комплимент. У девчонки потом на форме стала красоваться красно-золотая нашивка, а его общежитие находилось в кардинально противоположной стороне от самой высокой башни замка.               Может Кирштайн извращенцем и не был, но то, что попалось сейчас ему на глаза, явно было чем-то нездоровым. Взъерошенные волосы, густые брови, едва не сошедшиеся на переносице, и губы, бормочущие какую-то несусветную чушь. Йегер комментировал что-то, вычитанное в газете, разложенной покрывалом между тарелок. Издалека можно было заметить лицо, напечатанное на левой половине разворота — лицо, не выражающее ничего, вскользь заглянувшее в объектив колдокамеры, пока на фоне мерцали сине-зеленые языки пламени в министерских каминах.        Это был не первый громкий заголовок за последние полгода. «Бывшие» пожиратели выползали из щелей Азкабана на волю, как те слизняки из погреба, и морская соль не разъедала их посеревшую от недостатка солнца и всеобъемлющего внимания дементоров кожу. О каком усилении охраны может идти речь, если ни один здравый волшебник не в состоянии продержаться на подобной должности и сутки? Никакими галлеонами уже не заманишь, а кого и получится, то обнаруживаются они после с собственными палочками в интересных частях тела.        Маги в разных уголках мира освящали свои дома Гоменум Ревелио словно священники из магловских церквей, взмахивая волшебными палочками на манер кадила. Но даже если пропагандисты не приходят к тебе в дом, ты наткнешься на них в другом месте. И слова «я сохраняю нейтралитет» опозорят сильнее наличия сквиба в семейном древе.        Микаса Аккерман поглаживала предплечье Эрена, стараясь успокоить клокочущий в нём гнев, вырывающийся бесполезными фразами изо рта и отдающий дрожью в руки, в которых сквозило отвращение и неверие, прикрывающие страх. Она не читала статей с дублирующими друг друга, кричащими выражениями, обволакивающими фамилию, что значилась первой в списке учащихся во всех документах.        Ривай Аккерман приходился ей каким-то там троюродным дядей... или каким-то там племянником... хрен разберешь, когда этот род за всё время своего существования не задерживался на одном месте надолго. Ей бы напрячься, почувствовать зуд где-то на шее под гриффиндорским галстуком, ниже, где в солнечном сплетении скапливается магическая сила и взрывется воплем в ушах, что не там она, где должна быть. Что не среди бордовых гобеленов и не талмудов, гласящих о щедрости и чести ей следует сидеть, выслушивая ребячливые, якобы вселяющие надежду на лучший исход для человечества разговоры; но выряжаться в шёлковые платья и раскладывать на той тонкой шее драгоценности, что будут отблëскивать лунным сиянием под высоченными потолками имений Реддловских приближëнных.        Ей бы с лёгкой, отрепетированной улыбкой смотреть на то, как Кеннет Аккерман, отмытый от плесени и спрятавший наколки на теле под алебастровым костюмом, как будто и не было пятнадцати лет заключения, с самодовольным видом заливает в себя совершенно не аристократично красное вино из бокала с узорами на манер греческих венков и наклоняется, чтобы поцеловать чью-то хрупкую ручку, затянутую в ажурную перчатку. Ей бы отставлять ногу в реверансе, опустив голову, чтобы волосы невесомо огладили мочки ушей с тяжёлыми серьгами, пока Аккерман поскрипывающим своим голосом, похабным тоном безбожно отпускает скабрезную шутку о том, что какой-то прок, да был, от союза когда-то враждующих кланов. И сдерживать слезы, застывающие в уголках глаз, напоминающие о самом страшном зрелище, увиденном ею в детстве — две зелёные вспышки, наискось, прямо в головы самых родных и важных для неё в этом бренном мире людей.        Но Микаса делает вид, что ей плевать, как делала это на первом курсе, сталкиваясь в коридорах с мрачным Риваем, одаривающим её метким «отродье», звучавшим словно Протего от внедрения чужих смыслов в голову. И почему только всех так удивляет, что именно он помог через пять лет выбраться известному узнику из заключения? Даром, что не был Ривай раньше замечен с мешочком гостинцев у отсутствующего пирса Азкабана... Из невыразимца с «Превосходно» по всем предметам на выпуске из школы, до сообщника в совершении побега и безоговорочного служения Тому-кого-нельзя-называть. Превосходная слизеринская позиция.        Микаса молвит что-то своими нежными розовыми губами, как танцующими в воздухе лепестками цветков дерева, что боготворят его на родине её предков по материнской линии. Молвит Йегеру на самое ухо, хмуря тонкие брови и прижимая коленки друг к другу, выглядывающие из черной плиссированной школьной юбки. Она давит на него своим спокойным и твёрдым, но ни черта не уверенным голосом, переглядываясь с Армином, который греет руки о чашку, подкидывая какие-то бестолковые аргументы, опровергающие якобы бред на страницах, где и чернила ещё толком не высохли.        Она прерывается на полуслове резким выпадом Эрена, на секунду её лицо застывает в испуганном выражении, и вот... переводит взгляд на Жана, который поднялся с места, засунув руки в карманы брюк.        Он смотрит на неё в ответ, немного приподняв брови, держа плечи прямыми и расслабленными, до момента, пока Микасу не отвлекает на себя Арлерт, вывалив на стол из сумки чистый пергамент и выставив чернильницу, от которой отлетела крышка и покатилась по столу, куда-то к Спрингеру с Браус, покончившими наконец с несчастным спагетти.        Жан переступает через лавку, бросает взгляд на забитый жёлтыми алмазами сосуд пуффендуйцев, и хмыкает про себя, шагая к выходу из Большого зала. Надо же, барсуки в чемпионах. Мир точно на пороге войны.        Стайки учеников проносятся мимо него, посмеиваясь; кто-то выруливает из-за колонн, держа стопки книг в руках или взмахивая на разный манер палочкой, оттачивая произношение заклинаний. Хогвартс ощущается как отдельное государство, огромные плотные стены которого напитаны магией до такой степени, что никакое зло не способно сделать в них брешь, а совы как те дозорные, бродят на верхушках башенных крыш переменным гарнизоном, светят желтизной глаз во тьму густых хвойных деревьев, готовые в любую минуту доложить о приближении опасности.        Хогвартс ощущался как отдельное государство, когда к нему плыли детки с румяными щеками, нервозно придерживая пахнущие чистой отглаженной тканью мантии, путающиеся в ногах, касающиеся дна деревянной шаткой лодки под моросящим дождем. Хотелось бы назвать это место безопасным домом, но как принимать за истину такую мысль, когда детишки здесь подкидывают друг другу в постель змей, а учителя прячут под головными уборами присосавшихся паразитов и воют ночами на луну, раздавая днём шоколадки?        Кирштайн моргает лениво, прохаживаясь по коридору к лавирующим лестницам, улавливая под веками целенаправленный подозрительный взгляд, прислушивается к внутренним сигналам, и медленно тянет губы в улыбке, легонько качая головой. Надо же, какая у неё отточенная реакция на упоминание его имени вне зависимости от контекста — тут же выискивать его в помещении. Каменные ступени вибрируют под ногами, люди на портретах по левую от парня руку ведут свои скромные и не очень беседы, перескакивая на исключительно интересных темах друг к другу в рамки, а Жан уже представляет, как будет выяснять у Микасы в чëм дело. Что такого ляпнул Йегер, что у неё маска перекосилась, и она вперилась в него как в последний раз?        Возле кабинета Трансфигурации одиноко стоит Пик, разглядывая что-то на стене напротив, где, если приглядеться и иметь долю фантазии, можно заметить узоры или даже надписи, образованные трещинами. У неё палочка всунута в ремень на брюках и в глазах читается скука, а за ухом под копной волос скрывается след от укуса. И дело это отнюдь не зубов шаловливых пикси.        — Ты же помнишь, что Выручай-комната на восьмом этаже, Фингер? — Жан становится рядом, совершенно не отягощенный захваченной с подоконника сумкой, которую оставил там после предыдущей лекции.        — М? — девушка поворачивает к нему голову, мазнув взглядом по теням под глазами Жана и нарочито небрежной позе. Глядит вопросительно.        — Нет смысла воображать обстановку, двери сквозь стену не проступят, — он не знает, зачем затевает этот лёгкий разговор. Неверное, чтоб отвлечься. Наверное, эхо их голосов, отбивающееся от витражей, запоминать приятнее тех криков, что доносятся из подвальных комнат поместья Форстеров.        — Мм, — не изменяет своей расслабленной заинтересованности Пик. Отводит глаза от Кирштайна, плавным движением достаёт палочку и рассеивает дезиллюминационные чары, раскрывающие надпись на камне вульгарного содержания. Что-то про прелести Петры Рал. И её тайную комнату.        — Пивз постарался? — присвистывает Жан, наблюдая, как буквы, сложенные из сгустков какого-то крема, которым эльфы начиняли булочки к чаю на ужин, стекают по стенке вниз и расползаются по полу.        — Сомневаюсь, — невербальное Эванеско уничтожает это неумелое граффити, и Фингер добавляет: — Он не очень-то грамотный.        Кирштайн хмыкает со смешком, догадывается, что это очередная нелепая попытка Бозарда признаться в чувствах главной старосте. Попытка из джентельмена и пиздабола переквалифицироваться в романтика и плохого парня. Такое себе, тянет на отметку «Тролль». Да и поблëскивающий на груди Пик серебристый значок обрывает все планы. Оно и к лучшему.        Со стороны туалетов раздаётся грохот, и оттуда вываливается Имир, матерясь и одергивая подол юбки, а за ней Хистория несёт в вытянутой руке зелено-серебристый галстук, пытаясь отдать тот однокурснице. Имир рявкает что-то про дурацкие правила и дискриминацию по половому признаку, Рейсс же пытается угнаться за широкими шагами. Чудные они, эти межфакультетские отношения. Чудно то, что пока что они друг друга не перебили.        Понемногу подтягиваются другие студенты, пространство шевелится чёрными силуэтами с красно-зелеными проблесками, и заблаговременно установленная на открытие за минуту до звона колокола дверь аудитории щёлкает и со скрипом распахивается, впуская учащихся внутрь.        Жан оставляет Пик, почти всегда пропускающую всех вперёд, кроме одного человека, и проходит к своей последней парте, уже готовя шуточку для Флока, у которого наверняка голова в разрезе рашгарда застряла.        Здесь окна открыты и за ними видны отцветающие, желтющие акации, бьющие своей рябью по слизистой; стук каблуков МакГонагалл прижучивает всех к своим местам за несколько шагов, и перья вместе с учебниками как по струнке, складываются по углам в зависимости кто какой рукой пишет и пользуется палочкой.        — Мисс Фингер, мистер Галлиард, вы нуждаетесь в персональном приглашении? — женщина складывает опущенные руки перед собой, заглядывая в дверной проём в недоумении, почему студенты не последовали в класс вслед за ней, что уже могло считаться опозданием.        Внимательный наблюдатель мог бы вовремя заметить, как рука Порко соскользнула с талии Пик в момент, когда та с намёком на пристыженность опустила глаза, нырнув в кабинет, а в глазах его всё ещё плясали бесенята. Ну разве так стоит вести себя старостам факультетов?        Галлиард плюхается на стул рядом с Йегером, который как раз чесал затылок пером, прямо за спиной Пик, которой придержала место Хитч, — обе они, с одинаковыми удлинёнными каре и заострёнными ногтями, цокающими об древесину столов и волшебных палочек как те дождевые капли об запертые ставни окон по ночам, выглядели как лучшие подруги, будучи при этом максимально автономными.        За ним заходит Флок с абсолютным бесстрастием на лице, будто вольным слушателем пожаловал. МакГонагалл провожает его суровым взглядом поверх тонкой оправы очков и мановением палочки захлопывает не прекращающую скрипеть дверь.        — Фух, блять, — усевшись, выдыхает полушепотом Форстер, отдергивает ворот белой рубашки, закидывая ногу на ногу. Минерва тем временем своим хронически наставительным тоном проговаривает тему лекции, что вырисовывается на доске за её узкой и прямой, как палка спиной. — У меня рашгард порвался в плечах.        Жан застыл, почти коснувшись смоченным в чернилах пером пергамента, и бросил взгляд на Флока. Закусил нижнюю губу.        — Чего? Он зачарован так, что Репаро не берёт. Надо в ателье сдавать или выкидывать сразу.        Кирштайн всё таки не сдерживается, прыскает смехом, немного отклоняясь в сторону, в проём между рядами парт. Уточняет, откашлявшись, под шелест страниц учебников, которые учитель попросила открыть на определённой странице:        — А задница у тебя не разошлась?        Его вибрирующий полусмехом голос расползся по помещению, задевая невесомо попадающиеся на пути объекты. Один из таких оглянулся.        — Мистер Кирштайн, у вашего курса сейчас на Зельеварении по программе Увеселительная настойка? — интересуется МакГонагалл, пока парень удерживает себя от порыва взглянуть в ответ на Микасу, среагировавшую на его смешок. Он чувствует что-то неясное, похожее на осуждение и вину, но они, можно и не делать из этого предположение, не касаются нарушаемой сейчас дисциплины. В горле дерёт от проникающего безбожно едко сладкого аромата акации, и Жана избавляет от придумывания ответа Хитч.        — Если бы это было так, профессор, то мы бы непременно с вами поделились, — ухмыляется она, упираясь щекой в ладонь и едва не подмигивая. — И атмосфера стала бы сразу домашней.        Минерва смотрит на девушку несколько секунд, диву даётся от непринужденности той, а после оглядывает весь класс, будто в ожидании ещё каких комментариев. Кто-то тянет губы в улыбке, восхищаясь ловкости Дрейс общаться с кем угодно на равных, кто-то скрëбет пером по парте от безделья, а Микаса наконец отворачивается, прекратив черкать взглядом узоры на лице Жана.        — Благодарю, мисс Дрейс, — сухо выдавила профессор. — Но пока что у нас по расписанию Трансфигурация, если вы вдруг забыли.        А отказа вовсе и не последовало.        Флок пробормотал что-то о трате времени и соблазнительности Хитч, уткнувшись по итогу в конспект, а его сосед по парте просто вздохнул, концентрируясь зачем-то на шелесте листвы во дворе. Он всё выяснит, но попозже.        Пара проходила томительно, в полудрëме, из-за отсутствия перешептывания и каких-то неожиданных взрывов и воплей возмущения, всегда возникающих, когда два кардинально разных факультета пребывали долго на одной, тесной территории, складывалось впечатление, что собрались здесь сплошь пуффендуйцы, напялившие смеха ради форму с другими отличительными чертами. Но вряд ли бы Браун, захаживавший в кабинет к профессору Стебль, чтобы любезно помочь ей с упорядочением растений для лабораторной работы у младшего курса, сейчас посмел полулежа подкидывать Левиосой пряди волос Пик, чтобы те щекотали ей щеки. Его не смущали ни однокурсники, ни профессор, колдующая над вороненком, словно в замедленной съёмке, ради лучшего восприятия студентами информации, превращая того в чёрный кубок, отливающий синевой. Кончиками пальцев пересчитывал выступающие сквозь рубашку девушки позвонки, вызывая у неё приятное покалывание по всему телу.        Подобные интимные проявления были для этих двоих нормой, которую они не то чтобы выставляли на показ, но и не прикладывали усилий, чтобы от кого-то что-то утаить.        Дело было ещё курсе на втором, когда Фингер на одном из ужинов, проходя мимо стола гриффиндорцев, случайно зацепилась колготками за прутья метлы Порко, что он заметил и, ринувшись за той — метлой, ага, — перевернул кубок с чаем, пролив его на книгу Арлерта. Проблема пустяковая, решилась за полминуты: страницы высушили ленивым взмахом палочки, а метла прилегла отдохнуть под лавку когтевранцев, куда-то под ноги Гувера, который тут же застыл, почувствовав себя виноватым.        Галлиард тогда весь нахохлился, вскочил, сжимая кулаки и метая взглядом Экспульсо то к разъехавшимся ниткам, то к застывшему в нечитаемой эмоции лицу слизеринки, то к Бертольду, который, казалось, готов был бежать к завхозу за тряпкой с ведром и вручную драить до блеска тот спортивный инвентарь.        — Ты чего шастаешь где не просят? — гаркнул он тогда, смотря на неё, как на жабу, которую вроде как потерял Марло ещё в поезде по дороге в школу, и никто от этого, кроме него, не расстроился.        — Потому что ходить умею, — ответила Пик дрогнувшим голосом, нахмурившись, закрываясь парочкой учебников, которые до места аварии на колготах не доставали.        Она развернулась и ушла, проигнорировав что-то, оправдывающее хамство, от Армина, тронувшего Порко за рукав свитера, чтобы того вразумить. Получилось это скверно, ведь они всё таки были в школе, а там, как известно, сам воздух благоволит задирать на пустом месте. И потому с каждым следующим годом Галлиард ухищрялся показывать всевозможные грани своего ребячества.        Одним из таких памятных случаев был урок профессора Флитвика, аккурат перед рождественскими каникулами, когда все уже порядочно разленились, и по коридорам сновали с пустыми руками, забросив учебники в библиотеку или куда-то в дальние углы под кроватями. Студенты развлекались тем, что меняли цвета ёлочных украшений или мишуры на время, подсчитывая скорость, с которой заклинание достигнет цели.        Пик, не имея на уме ничего дурного, и не желая показаться всезнающей, сделала замечание Порко, что тому следует немного иначе прокручивать кисть, чтобы взмах палочкой получался чётче, отчего фиолетовый станет жёлтым быстрее. Она хотела было прикоснуться к его руке, чтобы помочь освоить технику, но парень отстранился, зыркнул из-под лба, и стрельнул в неё Агуаменти, облив водой с головы до ног.        Однокурсники тут же зашумели, стали ругаться или, как обычно бывает, улюлюкать. Профессор Флитвик, отвлечённый от созерцания падающих хлопьев снега за окном, замахал нелепо руками, чуть не упав со стопки книг, которые подставлял, чтобы иметь возможность смотреть ученикам прямо в глаза. Стал попискивать о том, что следует немедленно применить высушивающее заклинание, как он их тому и учил, но никто не услышал.        Замерев, рой из пубертатных язв, наблюдал за поединком взглядов. Вокруг лакированных туфель Пик скапливалась вода, стекающая с намокшей ткани, а Порко стискивал челюсть, стараясь подобрать приличные выражения, чтобы с Гриффиндора в очередной раз не сняли баллы, что давалось ему тяжело.        Под грохот падающих книжек и охов Филиуса, девушка спокойно вышла из-за парты и, откинув мокрые волосы за плечо, несколько затрудненными резкими действиями, стянула с себя блузку и швырнула ту прямо к Галлиарду, поверх так и оставшихся фиолетового оттенка шарикам. На неё пялились в ужасе и неверии, а у Порко уже начинала крошиться эмаль, когда он наблюдал за тем, как Фингер уходит вон из класса, в прохладный и светлый от снежного покрывала за огромными окнами вестибюль.        — Я не понял: у тебя самого штаны намокли и ты к стулу прилип, Галлиард? — произнёс тогда Жан, вскинув брови. — Исправляй.        Порко расцепил зубы, разомкнул губы, найдя наконец цель, на которую можно выплеснуть поток бранной речи. Этот ведь, тоже слизеринец как никак.        — Порко, солнышко, — загородила Кирштайна тогда Хитч. — Он имеет в виду, что если ты сейчас перед Пик не извинишься, то потом может стать поздно, — она склонила голову набок и слегка улыбнулась. — Плед наколдовать или сам справишься?        Да где это видано, чтобы змеи так отчаянно заступались друг за друга? Видимо, их подобие дружелюбия распространялось лишь на самых неадекватных. Любящих носиться полуголыми по школьным коридорам.        Галлиард хлопнул раскрытой ладонью по столу, как раз возле прилипшей к поверхности блузки, поднялся, и растолкав плечами ребят, которые всё ждали новых поворотов сюжета, направился к выходу из аудитории.        — Профессор, вы не ушиблись? — сочувствие в голосе Армина отчего-то раздражало, да и Йегер, руками разгребающий валеж из книг, уверенности в магических силах не придавал. Будто магия могла ему сейчас взаправду помочь.        Хогвартс ощущался как дом — многоквартирный, где из-за каждой двери слышались непонятные разговоры, на лестничных пролётах пробегали ничейные кошки, а сквозь трещины в стенах маячили силуэты тех первых, кто строил здание с нуля.        На восьмом этаже было пустынно, и эхо от шагов Галлиарда расходилось Сонорусом, растворяясь в камне. У одного из поворотов нашлась Пик, цепляющаяся пальцами за подоконник и, по примеру Флитвика, рассматривающая снег за окном, где внизу виднелись силуэты дурмстранговцев, с суровыми лицами и в своих массивных шубах идущие в Хогвартс, — поесть на халяву в очередной раз, что ли?        — Валяй уже, — произносит парень, взваливая плечо на стену и, сложив руки на груди, оглядывает Пик с головы до ног — волосы её, застывающие сосульками, спортивный топ на тонких бретелях и... брюки из плотной ткани, липнущие к ногам дъявольскими силками, от которых и шагу не ступишь без труда.        Фингер не выглядит обиженной, не выглядит злой. Только периодически ежится, каждые полторы секунды, перебегая взглядом по точкам снежинок, растекающимся тонкими ручейками по стëклам. Ей неполных шестнадцать, она лучшая по Зельям на их курсе, и из всех возможных вариантов значится на Слизерине. От последнего факта у Порко дёргается глаз и хочется плеваться огнём, чтобы обратить эту змею в бегство, но он ещё не знает, как эти самые змеи могут к кому-то льнуть, распознав искреннее человеческое тепло.        — Я не хочу с тобой ругаться, — говорит она почти в нос, вздрагивает в очередной раз, и поворачивается к Галлиарду, зеркаля его позу. Ну хоть немного прикрылась, хвала Мерлину.        — А что это за херня тогда? — он ставит ударение на ругательство, словно гордится тем, как смело может бросаться подобными словами в присутствии аристократии. Не просто так же у Фингер вены на шее так и сияют бегущей по ним голубой кровью.        Она смотрит на свои сцепленные руки, куда кивнул головой Порко, хлопает ресницами вдоль его косо повязанного галстука, и вздыхает. Снова вздрогнув.        — Воспитательные меры, — выдаёт, запрыгивая на холодный подоконник, но благо, не прикасается спиной к такому же холодному стеклу окна. Начинает болтать ногами, не обращая внимания на явно вызывающие неприятные ощущения волосы, обмотавшие шею. — Ты сперва сам себе объясни, почему ведешь себя так.        — Как? — недоумевает Порко, обернувшись через плечо, будто там должна была быть подсказка. Сглатывает морозный воздух, пробежавший по пространству между ними, и не замечает, как по шее расползается румянец, когда снова сталкивается с темно-серым проницательным взглядом.        — Ну, вот так, — Пик неопределённо взмахивает рукой, очерчивая метровое расстояние между ними, и пожимает плечами, поджимая губы. Очень мило.        Галлиард застывает на пару мгновений, усиленно размышляя, или просто делая такой вид, чтобы объяснить себе то, почему продолжал смотреть на Фингер. Для концентрации, естественно. Для чего же ещё?        Внезапно взгляд Фингер смещается, становится заинтересованнее, и Порко непроизвольно утирает лицо, будто стирая с себя сонный туман. Оглядывается и, дернувшись от прошедшего по телу мороза, не замечает, как хватает девушку за запястье, выставив перед ней свою спину. Мимо них, с приклеившимся к глазам навек злым и одновременно пустым выражением, проплывал Кровавый барон и, даже не имея материальных ног, звенел эфемерными пряжками на ботинках, создавая зловещую ауру.        Призрак исчез в нише, своим эффектным появлением дав Галлиарду подсказку к выходу из неловкой ситуации — тяжёлый серо-коричневый гобелен с вытканной на его ткани буквой «H» подмахивал бахромой уголках, и парня наконец осенило.        — Ты тут? — произнёс он, ощутив, что покраснела уже не только шея, но и всё лицо вместе с ушами, когда Пик свободной рукой похлопала его по плечу, чтобы вернуть внимание к себе.        — Здесь, — она сложила брови домиком вопросительно, и Галлиард отстранился в развороте, отступая спиной вперед.        — Сейчас я... погоди... — проварнякал он, чуть не споткнувшись на ровном месте, и с горящими щеками понёсся в сторону ниши.        Пик отжимает волосы, что в этом уже не нуждались, украдкой наблюдая, как ткань с треском срывается с крепления и парень её комкает в непослушных руках. Она снова поджимает губы, чтобы сдержать улыбку, чувствует себя как-то неправильно, ведь неловко им должно быть равномерно, никак не в соотношении восемьдесят на двадцать. Но... что есть, то есть.        Галлиард возвращается, старательно рассматривая что угодно — покосившийся от времени подоконник, потертости на стекле и плетение нитей на гобелене, — лишь бы не её. Понимает, что палочку не захватил, да и Пик тоже безоружна, хоть и не тот у них уровень знаний, чтобы причинить кому-то вред мелочной трансфигурацией.        — Слушай, — почти шепчет он, хмурясь, — накинь вот это, пока до гостиной своей дойдешь. А то в класс уже нет смысла возвращаться... А еще там, — кивает в направлении лестницы, намекая на нижние этажи, — дурмстранговцы ходят. Мало ли...        Фингер не сдерживается, вскидывает руку и проникает пальцами в пряди волос Порко за ухом. Ерошит их, вынуждая его оторваться от созерцания чего-то там, и переключиться на неё. А у неё пульс взбеленился ещё с момента, как тёплые пальцы ухватили её за руку, и губы не синеют от холода, потому что адреналин взорвался чуть ли не в ушах. Но по ней не видно. Она же серьёзная. Пик почти шестнадцать.        Никто не мог сказать по существу, когда у этих двоих всё началось, но ходили слухи, что призрак Слизерина однажды задурел пуще прежнего, и нанюхавшись непонятным образом чего-то, содержащего приличный процент огневиски, плёл какую-то ерунду из воздуха, мол, совсем молодёжь распустилась; мол, в школе правила надо жестче прописать, чтобы третьегодки не тискались по углам... А может, то был кто-то из курса пятого, кого смех пробрал от вида гриффиндорца, держащего за руку слизеринку, обмотанную поношенной многолетней тканью, которая никому не мешала до появлениях этих двоих в хогвартских стенах.        В то время всеобщий интерес был направлен на Турнир Трёх Волшебников, примыкающий к нему Святочный бал и пугающее поведение профессора Грюма. Последний, впрочем, отличился во всех смыслах.        Потому и зарождающееся нечто, по всем канонам запрещённое и дикое, оставалось на втором плане. Уж кому-кому, но Жану Кирштайну чуть ли не в первую очередь было плевать на подобное, ведь проклюнувшийся интерес к девушкам колыхался в нём параллельно с ложащейся на плечи, возрастающей ответственностью: тормозить Флока, чтобы не болтал лишнего о делах своей семьи и кичился поменьше доступом к изучению тёмной магии; прощупывать почву для неизбежных расприй в администрации, захаживая на чай с лимонными дольками к всевидящему и всезнающему Дамблдору, который лишь позабавится попытками студента вести расслабленные деловые беседы.        Жан в какой-то момент догадался, что над ним таким образом насмехаются — снова таки, чтобы отвадить от Форстера какие либо подозрения. И вишенкой на ублюдском торте было оно, самое гадкое — сделать так, чтобы Йегер дополз непокалеченным и не дисквалифицированным до последнего состязания. Но Жана вполне устраивал лишь второй пункт.        В один из майских вечеров, когда до вхождения чемпионами в лабиринт оставалось совсем немного времени, он целовался с Хитч: слюняво, сконфуженно и горячливо, как то и диктовал возраст, поправляя тесные брюки школьной формы и чувствуя девичьи пальцы под свободным пуловером, — да, в один из таких вечеров он отгонял от себя навязчивые картинки и вопросы подсознания о том, зачем? Или нет. Правда ли он нырнул в Чёрное озеро, чтобы помочь Эрену успеть освободить своих друзей до истечения времени, потому что ему дали чёткое указание? Каркаров вопил тогда громче всех, поблëскивая гнильно золотыми зубами прям как Кенни на первых полосах газет в день своего заключения. Вопил, что чемпионы Хогвартса нарушают правила, вовлекая своих друзей...        Жана от такого статуса по отношению к Смертнику придурочному могло бы вывернуть жаброслями, но Йегер успешно давился ими сам, а Седрик... тяжело было построить взаимотношения с пуффендуйцами, не было у Жана ресурса на этих милых барсучков.        Пришлось знатно поднапрячься и актерствовать до противного, притворяясь, что ему поплохело, да и вообще... Его кто-то заколдовал, и палочку в руки сунул, чтобы Диффиндо он запустил аккурат в верёвку, сковывающую спящую подводным сном Аккерман. Да-да, всё так и было, хрен ли вы пристаëте, товарищи судьи?        У Хитч тогда волосы были очень мягкие, гламурными чарами подправленные до оттенка клубничного блонда, а зелёные глаза, напоминающие о тех совах, что залетали в своё жилище, ухая и скидывая старые перья на головы тем, кому попадёт, — глаза пьяно и кокетливо разглядывали Кирштайна, подмечая каждую черту лица и деталь тела, что потихоньку превращалась из мальчишеской в мужскую. Она неумело, но резво стискивала ребристый воротник его одежды, и прижималась ближе — было приятно, даже сладко, чего врать, но... Жан, очевидно, был до придурочного влюблён в другую... Ту, которой бешеные гриндилоу оставили шрам на скуле острым трезубцем.        По дороге домой они столкнулись в поезде, когда Микаса покупала какую-то гадость у женщины с тележкой сладостей, по типу «Друбблс», что липли к зубам как отвратительного качества магловские пломбы. Жан же хотел подышать в тамбуре, где у кого-то хватило наглости раскурить крепкую сигарету, похожую на те, которыми воняло когда-то из соседнего от их с матерью двора дома каждые долбанные полчаса. Но эта потрава, всё же, была легче,и не так забивалась в ноздри, как фруктовые духи Дрейс, — он проморгал тот факт, что они успели... как бы это сказать?.. Ага, сдружиться.        Аккерман сжала в руке цветастую продолговатую упаковку вместе с палочкой и не очень-то торопилась возвращаться в свой вагон. Тут и там клацали двери купе, чья-то крыса, выскочившая из клетки, пробежалась прямо между мысками их обуви. Жан решил выждать, пару раз откашлявшись, рассматривая пролетающие пейзажи за небольшим окошком взглядом, пока вечно улыбчивая женщина поскрипит своими суставами и колёсиками тележки на приличное расстояние от них.        — Поздравляю Йегера, — произносит он, сгибая одну ногу в колене и неприятно ударяясь лопатками о стенку позади себя. Хочет казаться расслабленным, а так оно и было. Задание выполнено, лишний раз с Круциатусом не пообжимается.        — Седрика тоже? — помолчав с минуту, вскидывает взгляд Микаса, в котором сплошь боль и странного рода... надежда, что ли? На что? Приобнимает себя одной рукой, закрывая пуговицы на оранжевой кофте, что совершенно ей не идёт. Чертовски отвратительно портит её обычно неприкосновенное бледное лицо, делая его желтоватым, как от неудачно слезшего загара.        — Нет, — вырывается на выдохе. В висках начинает пульсировать тупой болью, нежеланием выдавливать из себя эмпатию. — Седрика мне жаль. По-человечески. Но...        ...но как же ему свезло откинуться до того, как нагрянет реальный пиздец.        — Что? — она выравнивает спину, делает осанку до невозможного прямой, словно корсет нацепила. Так, будто её обучали этому вместе с основами этикета.        — Ничего, забей, — Кирштайн отворачивается, видит аж около вожделенного тамбура кого-то с их курса. Кажется, то Галлиард с какой-то девчонкой. И чего шепчутся?        — Ты вернёшься в школу? — произносит Микаса еле слышно, стиснув несчастные конфеты сильнее, шаркнув подошвой магловских кроссовок по ковролину.        — Будто у меня есть выбор, — усмехается он, хотя не подкалывает ни черта. — Не все детки Пожирателей могут кайфануть на домашнем обучении.        Микаса дёргается, глаза её расширяются — вечно на мокром месте, хоть на рекламу акварельных красок их фото прикрепляй.        — Ты ведь не виноват ни в чем, Жан, — пока что нет. Она вскидывает свободную руку и он резко поворачивает голову, но ничего не происходит. Ладонь сжимается в кулак и хозяйка отводит ту за спину.        Но буду, Микаса. Виноват.        — Семью не выбирают, ага? — Жан облизывает внезапно пересохшие губы, проверяет карман на наличие палочки, и видит, как Аккерман ведёт плечами, бросая взгляд туда, где померещился Порко. Но смотрит, как часто и бывает, куда-то внутрь себя.        С той же стороны показывается Пик, — а, вот что за девчонка, — и быстро-размеренно идёт к ним, сохраняя спокойствие на лице, в отличие от Галлиарда, который издали метал огненные вспышки радужками глаз, уже набирая скорость шага. Она резво стреляет тёмными глазами от Микасы к Жану, будто без разъяснений понимая, о чем они тут мило беседовали недомолвками, и проскальзывает в купе позади парня.        Микаса убирает прядь волос за ухо, проводит ладонью по бедру в джинсах. Собирается уходить, собирается что-то сказать. Но когда открывает рот, между ними мелькает спортивная куртка Порко, с ядовитого оттенка вставками на ткани, — он толкает Жана плечом не со зла, просто вечно ему места нигде не хватало. Он проносится мимо, едва не делая кротовины в полу от ударов подошв ботинок, и скрывается в дверях, ведущих в кабину машиниста. Выпросит у того, небось, ту потраву, растворившуюся дымом в тамбуре.        Экспресс стучит по креплениям моста, пуская по небу густой пар, вдалеке перед глазами проносятся силуэты набирающих живучести акаций, по одиночке дремлющих в полях, и лето, наполненное скорбью, душащей вместе с нескончаемой жарой, улетает как тот луч Люмоса в забытье.        Долорес Амбридж ковыряет всем мозг своим высоковольтным голосом и делает бесплатные татуировки на ладонях за минуту пререкательств на своих бесполезных лекциях. Йегер, кто бы сомневался, ведёт себя неадекватнее всех, и орёт пуще Флока на третьем курсе, когда того цапнул гиппогриф, — орёт, что вот-вот из-за угла может выпрыгнуть Волдеморт и устроить весёлую жизнь. А то этого не заметно по мямленью министерства и вбросам учителей из серии «ребята, нужно быть сплочоннее» и «не ищите зла там, где его никогда не могло быть», и это ещё если не учитывать той ереси, которую обычно несла Трелони как по расписанию. Её, впрочем, Амбридж тоже лишила последней радости.        Где-то между блеском значков Инспекционной дружины и нервными срывами пятикурсников по причине адски муторной подготовки к сдаче СОВ должен был состояться квиддичный матч, и гриффиндорскую команду не сумел остановить от дополнительной тренировки ни порывистый ветер, ни выпавший в первой половине ноября снег, который шёл без перестанку три дня к ряду, сменяясь дождём.        Порко отплевывал капли, что так и норовили промочить ему горло вместо тыквенного сока, отрабатывая броски квоффла в ворота, и переругивался со Слоупером, который слишком медленно поворачивался в воздухе, оттого упускал бладжеры, мчащиеся к головам других игроков. В какой-то момент, после очердного: «блять, Джек, не тупи», он услышал гомон внизу, где между луж на траве столпилось человек пять, и трое из них имели изумрудно-серебристую символику на одежде.        — ...вон, в озере искупайтесь, раз вам так хочется потренироваться мокрыми, — голос Йегера резанул по ушам, когда Порко спустился и сделал несколько шагов к сборищу, оставив метлу висеть в воздухе.        — Заодно и заклинание Головного пузыря отточите, — подхватила, на удивление, Анджелина, и ткнула каким-то развёрнутым свитком пергамента в грудь Форстера, который капитаном то и не был, чтобы разрешением от декана размахивать.        Галлиард смахнул влагу с лица, и посмотрел на других слизеринцев, притащившихся с ним: Салливан без очков, — тоже мне, игрок нашёлся, — и Фингер, пялящаяся на небо, где тучи понемногу светлели, выплескивая остатки прозрачных слёз наземь. Он не помнил, чтобы эта девушка хотя бы раз держала квоффл в руках, нечего и о снитче говорить. Хотя... будто они когда-нибудь обсуждали с ней квиддич. Ещё и без мантии из замка выперлась. Ненормальная.        — А чего вы Имир с собой не приволокли, а, Флок? — приподнял Порко брови, почти нехотя переводя на того взгляд. — Сдаётся мне, она бы привела достойные аргументы касательно того, какого хера вы срываете нам тренировку, хотя матч с Когтевраном на носу. Я что-то не видел, чтобы в расписании вместо него змеиное кодло значилось.        Он ощущал, как проницательные глаза ощупывают его то тут, то там, останавливаясь на груди, напряжённых плечах, и руках, когда он поскрипывал грубой тканью перчаток, проверяя, не сковывают ли те движения пальцев. Ждал, наверное, что Пик снисходительно улыбнётся, скажет что-то вроде «не ругайся, мы пришли с миром», и наложит на себя согревающее, чтобы его не колотило от вида её водолазки, всё сильнее липнущей к телу.        — Так она в раздевалке, — разявляет рот Форстер, перехватывая свою метлу поудобнее. — И лучше бы вам поторопиться, да идти греть лапки у камина в башне, пока...        — Пока что? Она нас не сожрала? — взмахивает пятерней Галлиард, имитируя закидывание куска еды в рот, как часто показывают в какой-нибудь рекламе чипсов. Посмеивается натужно, ляпнув подошвой ботинка о грязь.        Он, и до того разогретый нагрузкой, едва не подпрыгивает, словно от глотка приличного огневиски, уже не слыша, как Анджелина выводит на чистую воду игрока Слизерина, находя погрешности в хило подделанном документе. Ну нечем больше в воскресное утро заняться, как недругов побесить...        — О, может нам ещё болельщицу бесплатно покатать, а? Небось для этого Фингер с вами потащилась?        Несколько гриффиндорских младшекурсников, пришедших понаблюдать за тренировкой с трибун, поднялись со своих мест, и стали вытягивать шеи, перешептываясь и стараясь услышать обрывки разговора. Какая-то девочка подергала за рукав другую и указала пальцем на метлу Галлиарда, мановением руки парня подплывшую к Пик на высоту локтя.        — Странно, — обращает на себя внимание Фингер, склоняя голову набок и убирая руки за спину, опасливо глянув на метлу. — Бладжеров нигде нет, а у тебя будто сотрясение от удара. Глупости всякие предлагаешь. — Порко проводит языком по внутренней стороне нижней губы, нервно дёргает носом и почти язвит в ответ, когда: — На метле не интересно. Может, сразу шею свою предложишь?        Парень делает шаг вперёд, бросая на Пик тень из раздражения, окутанного озоном, и перчаток из искусственной кожи, которые он стягивает и швыряет в траву, чтоб руки не чесались.        — Предложу пойти поплескаться в Чёрном озере, — никого другого рядом будто и не было. Только серые радужки, шелест стихающего дождя и недомолвки.        Она смотрела на него скучающе ещё секунд восемь, а потом взяла и... закатила глаза. А Порко среагировал быстро, не планируя после никакого анализа. Он взял и... взмахнул рукой, так, будто отгонял насекомое, отдав приказ метле.        Свист, шорох молнии на чьей-то куртке и взметнувшиеся тёмные волосы, хлестнувшие Галлиарда по лицу, когда Пик пронеслась мимо, подхваченная под коленями древком метлы. Кто-то взвизгнул, когда она чуть не свалилась вниз, потеряв равновесие, набрав высоту метров в пять.        Метла неслась сама по себе, неслышно треща от того, как ладони девушки вцепились в материал по бокам, и рассекала очистившееся от дождевых облаков небо над верхними ярусами трибун. Вдалеке, в некоторых окнах замка горел жёлтый свет, а Фингер горела желанием пульнуть кое-кому заклятием в лоб. Прочищающим мозг.        Она слышала вдалеке улюлюканье и задыхалась холодным воздухом, пока ей не пришлось раскрыть зажмуренные глаза, чтобы понять, что за жуткий скрип становится всё громче по мере приближения к... блять, ну конечно. Гремучая ива вальяжно двигала оголенными ветвями, как восточная танцовщица, заманивающая в шатёр; царапнула лоб и правую щеку, пока несколько прутьев метлы, треснув, не посыпались вниз, к корням, когда та застряла у верхних отростков.        — М-да, — хмыкнула Пик, видя, что ткань рукава водолазки от запястья до локтя разошлась. Хорошо, что не треснули брюки.        Она посмотрела вниз, сквозь размахивания веток, рассчитывая вероятность сохранности своих костей, если решится прыгать, палочка ведь осталась в кармане мантии. В слизеринской комнате девочек.        Издали можно было увидеть верхушку дымохода хижины Хагрида, из которой с первых учебных дней не струился дым, но даже будь лесничий неподалёку, студентам пятого курса следовало решать свои личные вопросы без вмешательства взрослых. За ней же, совсем неразличимые в пасмурном небе силуэты квиддичных игроков понемногу исчезали, спускаясь на землю. Порывы ветра шевелили хитросплетения деревьев Запретного леса, и Фингер оставалось выбирать — ждать подмоги, наслаждаясь компанией самой себя, или спрыгивать в слякоть сквозь дружелюбные объятья ивы, надеясь на лучший исход для внутренних органов, что точно бы пострадали.        — Как же она меня заебала, — скрипит сквозь зубы Порко, забирая свою палочку у Армина, сидящего на лавке трибуны, который тактично промолчал, переглянувшись с Томасом, метящим в члены команды в следующем году. Накидывает на голову капюшон куртки и резко начинает идти в сторону выхода с поля, забив на разборки касательно несостыковок в графиках тренировок и возмущение Анджелины на то, что её в который раз бросили одну собирать весь инвентарь.        — Эй, Порко, — окликает его с весельем в голосе Дин, ворочая в руках термос с чаем.        — Чего? — Галлиард не оборачивается, не сбавляет шагу. Злится, и хочет лягнуть ограждение ногой.        — Вы с ней встречаетесь что ли? — Томас улыбнулся, дернув бровью, когда Порко резко остановился и медленно обернулся, взглянув на парня как на того слизняка. И тот уточнил: — С Пик.        Он помолчал, покосившись на Арлерта, хлопнувшего поразительно длинными ресницами в ответ, воплощая собой святое неведение.        — Да у неё в голове насрано, — фыркает ответ, и сцепив зубы, чтобы не добавить Дину пару ласковых, идёт дальше, не планируя объясняться.        Шотландские склоны, покрытые примерзшей травой, приятно хрустели под подошвами ботинок, и чем дальше он отходил от поля, тем больше раздражало то, что метла не реагирует на призыв. Палочка вибрировала от усиленного Акцио, действуя чуть ли не компасом, приближая владельца к искомому.        Дом Хагрида казался заброшенным: хризантемы, опоясывающие пустующий огород, поскручивали иссохшие лепестки, обняв ими почерневшие головы, а вороны ковыряли громадными клювами сиротливые тыквы с налившимися боками. У Порко мелькает мысль заглянуть внутрь уютного кирпичного сооружения и позвать Клыка, которого, вроде бы, всё тот же Арлерт — добрая душа — подкармливал, чтоб почесать пса за ухом и нервы успокоить, прежде чем... что? Вытаскивать эту ведьму из озера? Неужели и правда нырнула?.. Ну нет, это уже...        Полоснувшие по земле шорохом, пускающим мурашки по затылку, ветки прервали ход его мыслей, когда он остановился в трёх метрах от дерева, в буферной зоне, где без труда можно было разглядеть Пик, подпершую щеку рукой с порванным рукавом, и вновь смотрящую на небо. Фестралы там, что ли, взмыли в вышину?        — Слыш! — обратился он к ней, скинув капюшон с головы и растрепав свои волосы, в которые тут же вонзился ветер. — Сильно, я смотрю, ты метле моей нравишься.        Девушка медленно перевела взгляд на Галлиарда и, пригладив парочку перекосившихся прутьев метлы наощупь, поинтересовалась:        — А ещё кому? — Порко моргнул, потер сомкнутые пальцы о ладонь, чувствуя на коже новообразовавшиеся мозоли после тренировки. Вопросительно расширил глаза, кивнул подбородком. — Кому ещё я нравлюсь, Порко?        Она выпрямила спину, вцепилась в древко уже начинающей срастаться с ивой метлы, и подалась вперёд, пытливо фокусируясь на парне.        Он подавил в себе вздох и фыркнул. О, ответом на её вопрос мог быть целый список из людей. Слизеринский поток и парочка эльфов, которым она наколдовывает вырвиглазных оттенков цветы на их затасканной годами безропотной службы одёжке. Пуффендуйский засранец, Райнер этот, который спрашивает у неё постоянно что-то о зельях, за которые он Удовлетворительно еле получает. И даже — Мерлиновы портки! — Снейп, оценивающий её домашку нереалистичным «Выше ожидаемого», что приравнивается к признанию в любви. И вообще, чего она добивается своими...        Галлиард оглядывается за спину, тихо откашливается и, шмыгнув носом:        — Мне, — отвечает наконец, будто ему скопившуюся мокроту охота выхаркнуть под ноги. Смотрит с вызовом в большие те глаза, цветом сгустки дыма напоминающие. А она тянет губы в улыбке, никак иначе не отвечая.        — Палочку в комнате оставила, во дела... — Выдаёт через полминуты, намекая на своё бедственное положение.        — А то я не понял, — язвит Порко и обездвиживает резвящиеся ветки не слишком аккуратным Иммобулюсом. Делает несколько шагов вперёд на пробу и, оказавшись возле самого ствола, приподнимает руки на уровень груди. — Прыгай, поймаю.        Пик ширит глаза, и с расстояния парню не видно, как у неё подрагивают пальцы, цепляющиеся за шаткую опору. Как комок страха застревает в горле, не давая возможности свободно пошевелиться.        — Чего так смотришь? — возмущённо вздыхает он, взмахнув руками. — У меня только неодушевлённые предметы левитировать получается...        Румянец на его щеках выглядит забавно — не достигает носа, хоть на улице достаточно холодно, не распространяется на руки, лишённые защиты перчаток. Он не думает лишнего, терпеливо ждёт, пока Пик решается немного спустить правую ногу на выступ зеленовато-чёрного ствола. Забывает о той несчастной метле с вездесущими прутьями, намеревающимися оцарапать каждого, кто к ней приближается.        У Пик стучит в висках пульс и звенит в ушах, на языке никак не сформируется вопрос-отговорка. Может, отправим Патронус кому-то из учителей? А позвоночник у тебя не переломается от удара об землю? Какого хрена ты вообще?..        Может, стоило обвинить его во всём? Знал же, как она боится полëтов. И не в забытой палочке дело, даже не в буйной иве. Ничего она не говорит, лишь подавляет смешок, представив, как Порко хлопает по шее сзади ладонью, приглашая. Придурочный. Пик ничего не говорит, она ведь взрослая. Ей почти семнадцать.        Некому было видеть, как двое студентов выбираются на каменную дорожку, ведущую к внутреннему двору замка, испачкав обувь в намокшем грунте, шагая по кромке леса. Все, кто дружил с головой, давно разбрелись по уютным уголкам школы, прихватив с собой волшебные шахматы или какую-нибудь забаву из Волшебных вредилок, зарядившись порцией какао на обеде в Большом зале. Не дружащая с головой Амбридж посылала крыс из инспекции эти же углы на предмет нарушителей обыскивать.        Некому было видеть, как Галлиард поглядывал на Фингер, разодетую в его зелёную куртку, не подходящую ей теплым оттенком; как забывал обновлять на себе согревающие чары, теряя концентрацию из-за тёплой ладони, случайно цеплявшей его пальцы, сжимающие палочку.        Забредая всё дальше вглубь подземельного коридора, Порко начинало казаться, что от мерцания факелов у него перед глазами всё плывёт, и ведут его в тупик, дойдя до которого он проснётся от слишком реалистичного и приятно жуткого сна. Тогда из-за потайной стены выполз кто-то из старшего курса и покосился на него так, будто любой гриффиндорец был равен по привлекательности дождевому червю. Тот кто-то спросил у Пик неожиданно прямо:        — Вы что, встречаетесь? — настороженно и тихо, не зная, в какую эмоцию свернуть брови.        — Зачем мне это?.. — ответила Фингер, неоднозначно хмыкнув, будто задавая вопрос самой себе, отдавая куртку Порко и задерживая взгляд на его приоткрывшихся губах. Нырнула в проем, не заметив, что выглядела так, будто побывала в бою.        А через какую-то неделю, после первых семестровых контрольных и тарелок с кашей за завтраком, от которого многие отказывались из-за отсутствия аппетита по причине тревоги за предполагаемые результаты оценивания, кто-то из Пуффендуя шепнул на ухо Лаванде из Гриффиндора, что видел Пик Фингер, прячущуюся за одной из теплиц, по стенкам которой обычно густо вились стебли зубастой герани, не страшащейся морозов. Рядом с ней тогда виднелся мужской силуэт в зелёной, кажется, куртке, пока в башне одного из факультетов в самом разгаре было веселье, организованное в честь победы в квиддичном матче. И нигде не видели одного из загонщиков, резковатого в движениях и, порой, не фильтрующего выражения.        Порко Галллиард тогда путал пальцы во влажных от снега, тёмных волосах, притягивал девушку к себе ближе, и наклонялся ниже, чтобы та не уставала стоять на носочках, целуясь с ней обрывисто, выдыхая горячий воздух, чтобы тот расползался туманом, переплетаясь с растениями и скрывая их от чужих любопытных глаз.        На Пик скептично смотрела Аккерман, когда та вежливо поинтересовалась, есть ли в их отряде небольшое местечко для неё; пока она расписывалась в волшебном списке, становясь двадцать девятой участницей организации. Так же на неё зыркали и другие, и даже с вызовом спрашивали, с чего бы ей вдруг приходить на эти тренировки, когда на груди поблескивает значок старосты, а на шее впритык к воротнику повязан слизеринский галстук. А она пожимала плечами и становилась в спарринг с Бертольдом, защищаясь от его смелого разоруживающего заклинания крепким Протего. И кто-нибудь, да видел, что разбегаясь по команде стоящего на шухере ученика, её за руку хватал Галлиард, уводя в другую от толпы сторону. Куда-то за статую Десмонда Долговязого.        В день сдачи СОВ эти двое снова отличились, напугав по нелепой случайности и без того дерганного Арлерта. В комнате мальчиков в гриффиндорской башне тогда было тихо, ведь все спали, замученные до ночи повторением материала, который всë никак не хотел вдалбливаться в бурлящие разностями головы.        Под плотным пологом кровати Порко было темно и щекотно, ведь парню всё таки пришлось вновь плеваться, точнее — отплевывать пушащиеся волосы Пик, что лезли ему в лицо, когда она ворочалась во сне. Спокойствие и уют были на таком... пике, что он практически изнемогал от того, как нога девушки, согнутая в колене, невольно ерзала по его внутренней стороне бедра, благо, одеяло создавало преграду между её животом и его пахом, иначе без конфузов бы не обошлось.        Фингер дышала запахом его красной толстовки, что служила ей пижамой, улавливая кардамон и что-то цитрусовое, а ещё из его тумбочки тянуло подтверждением, что он крадёт сигареты у кого-то из курса постарше. В слизеринской обители всегда было холодно, и единственный камин в гостиной, казалось, грел обширное пространство, опоясанное болотными гобеленами, только для виду, ударяясь о каменные ступеньки, ведущие в спальни. Ей дышалось легко, и сердце Галлиарда отбивало свой ритм ей в щеку ярче набатов гимна, включаемого в день Независимости.        Раскрыв глаза, она непроизвольно обняла его крепче, наблюдая расслабленность на его лице, убрала с прикрытых век растрепанную чёлку, и съехала с кровати, запутываясь ступнями в одеяле. Чертыхнулась, когда её палочка ударилась о деревянную дверцу тумбы, и сонно взглянула на Армина, отодвинув полог. Тот застыл с брюками в руках, стоя в полосатых трусах, и приплюснутыми на макушке волосами; открыл рот, чтобы что-то... спросить? Бегая взглядом от неё, сидящей на коленях на полу, к Порко, покрутившему головой во сне, и тактично промолчал.        — Армин, у тебя зубная щётка, случайно, не найдётся? — сипло пробормотала она, постаравшись улыбнуться. Армин кивнул.        Они не виделись на каникулах, оставив друг другу на прощание лишь пару смазанных прикосновений в женском туалете на втором этаже, от вида которых бедная Плакса Миртл едва не позабыла о своих прямых обязанностях как призрака — неожиданно появляться и пугать до усрачки, обязательно при этом рыдая. Она подглядывала, проплывая прозрачным угрëм под потолком, за тем, как Фингер гладит щеки Порко, очерчивая сжавшиеся челюсти кончиками пальцев, чтобы хоть немного расслабить то напряжение, прилипшее к нему заразой.        Галлиард прикрывал глаза, сжимая бёдра девушки горячими ладонями, ныряя под юбку — надо же, с первого курса не надевала; выдыхал прерывисто, ощущая поцелуй на рассеченной брови, над которой постарался один из Пожирателей, бросив в него режущим заклятьем. Он не хотел заживлять синяки, мотал головой на вопросы мадам Помфри о том, хорошо ли себя чувствует, и косил под дурачка, когда она собиралась продиагностировать его состояние чарами. Трогал Пик под блузкой, за которую отвалена была охуевшая сумма галлеонов, и почти смеялся от её вздохов, когда притягивал ближе, дразня её... да и себя на пару, расставляя ноги шире, сидя на той крышке унитаза. Не думал, но знал, что если они продолжат в том же духе, то смотреть косо станут уже не только на слизеринцев — чего уж тут, им не привыкать, но и на него, лобызающегося с той же слизеринкой. И плевать, что она числится в отряде. И плевать, что не нахваливает политику Волдеморта, воплощаемую в сладких речах припизженной Амбридж, пусть кентавры ту разразят. И плевать, и плевать... Это важно только им двоим.        На первом собрании старост в поезде они не смотрели друг на друга — Пик сосредоточенно проходилась взглядом по списку учеников в руках, сидя на диване с клетчатой обивкой рядом с непривычно нахмуренным Флоком, вертящим фамильный перстень на пальце, на лице которого было ноль заинтересованности в пребывании здесь. На ней были незримые следы кого-то чужого, срезавшие длину волос до плеч и напялившие на неё каблуки. Эти следы умножили скуку в её взгляде в несколько раз.        Порко огрызался на Форстера, пожимающего плечами на любое предложение о распределении обязанностей на ближайшее время, всем своим видом показывая, что особо напрягаться не планирует. Подкалывал Гувера тем, что его дражайшая Леонхарт не будет с тем в паре на дежурствах, ведь они числятся на одном факультете; заткнулся, когда дошло, что патрулировать коридоры будет с Фингер. На нём были явные следы кого-то чужого — чужой, — удвоившие его мужское самолюбие и раскрывшие глаза на понятие «влюблённость».        Это было смешно, ощущалось танцами на костях, которые обычно дикие звери обгладывали в голодную зиму, выследив мало-мальски съедобную добычу, — но подвальные змеи закатили вечеринку прямо после Распределения, едва Макгонагалл убрала Шляпу с головы последнего первокурсника и столовые приборы перестали позвякивать о тарелки на пиру.        Шёпот бродил по Большому залу, цепляясь за локти и макушки, подогревая увлечённость студентов шестого и седьмого курса, даже кто-то с пятого осмелился напроситься на ту вакханалию, разразившуюся ритмичной музыкой, звучащую из магических колонок, и конченных тостов от Имир, направленных в основном на Хисторию. Та, в свою очередь, смущённо пряталась за пластиковым стаканчиком с виноградным пуншем, который у всех девушек проверял Райнер на наличие непотребных веществ, — добрый и хронически отвергнутый Браун торчал здесь как бородавка на слишком видном месте, излучая пуффендуйские нравы, хоть и заявился в простых, магловских вещах.        Пик действовали на нервы цветастые пузырьки в банках, которые подвесила магией под потолком Мина. Они бросали блики на стены Выручай-комнаты, стаканчики с алкогольным пуншем на низких столиках, и становящиеся всё более невменяемыми с каждым новым глотком туманящей разум дряни лица присутствующих. Мягкий пуф окутывал по бокам как ватное одеяло в летнюю жару, — противно, душно, липко, зажевывая в себя телесно, но Пик казалось, что даже собственное сознание пытается зарыть её заживо.        Она бросила взгляд на наручные часы какого-то когтевранского парня, засыпающего на диване рядом, отметив, что уже половина одиннадцатого, и им полчаса как следовало быть на дежурстве. Поднялась и потрясла того за плечо, сказав, что у него палочка вот-вот из кармана вывалится; стала выискивать среди ребят нужную сейчас фигуру.        — Жан, — положила руку на плечо однокурсника, который сразу обернулся, нахмурившись. Выглядел трезво, хоть глаза и блестели довольно таки любопытно. Поправила съехавшую в сторону юбку платья, ещё раз оглядевшись. — Ты Галлиарда не встречал? Нам в патруль пора.        — С Голдштайном курить ушёл, — он неоднозначно повëл бровью, не решаясь понимающе усмехнуться от вида её дерганных движений. Ему ли не знать чувства, когда кажется, будто упускаешь что-то — кого-то — важное. — Я сегодня, кстати, вместо Флока. Вдруг, он тебе тоже нужен.        Он всё же хмыкнул, так, вдогонку к своему намеренно сосредоточенному тону. У Фингер в глазах на секунду мелькнула какая-то эмоция, но она решила ту не выражать, лишь уточнила:        — А Микаса в курсе? Если да, то почему вы ещё не бродите вдвоём в темноте? — она отбросила волосы с лица, спутанные пряди легли неровными волнами. С искусственным интересом воззрилась на парня.        Жан посмотрел в пустой стакан в своей руке, сглотнул горечь огневиски, каплями прилипшую к донышку. Прогнал в голове парочку язвительных вариантов ответа, остановился на простом:        — Люмос у неё слишком хорошо получается.        Пик вышла в тишину коридора, ударившую по ушам оглушающим штилем и тёплым сентябрьским вечером по открытым плечам. Посмотрела по сторонам, вычисляя, в какой из проёмов, ведущих на открытые площадки замка, нырнули парни, чтобы хорошенько потравиться. Зажгла свет и стала отстукивать каблуками вправо, тревожа редкие портреты на стенах.        На неё пахнуло табачным дымом, когда она спустилась по лестнице на этаж ниже и свернула к неиспользуемым классам, где любили шляться по ночам первогодки, вкусившие возможность нарушить правила — обычно попадались из-за плохо отточенного Коллопортуса или чиха от количества пыли, которую эльфы не протирали по просьбе директора. Забавные у того были фетиши.        Порко стоял, прислонившись к стене и откинув голову, давая блеклому свету редких свечей, проникающему с лестничного пролёта, касаться своего лица — двигающихся челюстей, дробящих кисловатый леденец, и мочки уха с новенькой чёрной серьгой, которую еле-еле можно было разглядеть, но ужаснувшаяся Макгонагалл уже успела снять за это баллы. В простой синей футболке и брюках, он не выглядел как студент учебного заведения с многовековой историей, скорее — как парниша из магловской версии Хогсмида, если бы такая существовала.        Фингер медленно подошла ближе, пока свет из её палочки не уткнулся в согнутое колено левой ноги парня. Посмотрела на его профиль и выждала, когда Порко в следующий раз моргнет.        — У нас дежурство, — сказала тихо, но в ушах зазвенело как от отзвука барабанных тарелок. Во время стендап выступлений. Порко о таком рассказывал.        — Ага, — он сглотнул остатки подслащенной слюны и перекатил затылок по камню, обратив свой взгляд на девушку. И давно он здесь торчит? Голдштайна нигде не видать.        — Идём тогда? — Пик крутанула запястьем с палочкой, направив свет вглубь непривлекательного коридора и сделала шаг в ту сторону, как её резко схватили за локоть и приложили спиной к стене. По лопаткам оглушило быстро рассеявшейся болью, она и виду не подала, расслабила плечи, посмотрев прямо на напряжённого Порко. Злого Порко.        — Долго грязь счищала? — выдохнул он хрипло, грубо проводя ладонью выше к её плечу, забираясь пальцами под плотную ткань платья. Фингер покосилась на его руку, считая свои вдохи и выдохи, и вернулась обратно к изучающим глазам.        — Что? — всё она понимала, но пока была возможность потянуть время, чтобы постоять так с ним подольше, позволяла себе косить под дурочку.        Он склонился ещё, заслоняя своей фигурой обзор на темноту коридора, шевелил дыханием пряди волос на виске, и Пик не решалась к нему прикоснуться. Виноградный пунш с примесью выдержанного огденского притупил чувство адекватности, и она была уверена, что скинь Порко её сейчас с лестницы, боли она не почувствует.        — Не боялась, что тот ферзь, под которого тебя подложили, запачкается, м? — он сжал её щеки другой рукой, считая, видимо, что давление на скулы прояснит ей разум. — После обжимок с грязнокровым выблядком.        Галлиард имел ввиду себя. И её. Их обоих, нарушающих правила, писаные средневековыми маразматиками, в которых даже взгляд друг на друга двух неравных по крови людей равнялся якшанию с дъяволом. Конечно, проще ведь плодить новые поколения, отправляясь на брачное ложе с родственником. И плевать, что их возрастающая с годами страсть была почти наивной, застывала укусами на губах и мурашками на спине. Теперь то какое это имеет значение?        — Ему это не важно, — отвечает Пик, еле шевеля губами, глядя на морщинку на лбу парня, образовавшуюся злостно сведенными бровями.        Спрашивать, откуда он прознал, толку не было, ведь званых вечеров прошедшим летом было предостаточно, и самые юркие журналисты проникали на эти мероприятия, чтобы сделать парочку колдо, что пощекочут возбуждённое воображение поехавших от домашней работы женщин и целителей Мунго, отвлекающихся от тяжёлых случаев, с которыми пребывают лихачи с волшебными палочками в те белые стены.        Хотелось даже пару раз пошутить, что между родовыми поместьями Шафик, Флинт, Хитч, Форстер и другими стали образовываться порталы, из-за чего и пригласительные можно было не высылать. Велись разговоры, и много...Что-то о заключении красивых, а главное выгодных союзов между чистокровными семьями, что-то о международном магическом сотрудничестве, что-то там о нужных изменениях в границах волшебной Англии... Что-то, во что Пик хотелось воткнуть шпильку лодочек, которые она всей душой ненавидела, скрывая под подолом платьев в пол, которые должны были удлинять её ноги.        Она чувствовала себя чужой среди всего пафоса и запаха денег, лучащегося изо ртов с идеальными улыбками, и тарелок с закусками, которые Порко бы сплюнул в салфетку, забросив ту в одну из хрустальных ваз с розами или белыми пионами, не увядающими со скоростью света лишь благодаря магическому воздействию домовиков.        Она чувствовала себя ребёнком, которого домогается взрослый мужчина, хоть парень, целующий тыльную сторону её ладони, был всего лишь на два года старше неё, манил искрами зелёных глаз и каштановым цветом волос, которые не поправил ни разу за вечер. Чувствовала себя грузом, который следует перетащить в целости и сохранности до Австрии, где её запрут в особняке с мнимо светлыми безопасными стенами, до которых война не доберётся.        Что-то приближалось, и никто не называл вещи своими именами, но Фингер всё видела, всё понимала, оттого и кивала мило родителям, выслушивая лестности о семье, в дом которой в статусе гостьи она не будет вхожа никогда, удобнее ведь сразу — с тяжёлым кольцом на безымянном пальце, заключением на отшлифованном пергаментном листе, и образованным, галантным мужчиной, касающимся локтя под правильным углом, чему научили его на уроках, подобным тем, которые и сама она усвоила ещё до Хогвартса. А чтобы почувствовать себя легче, и не тащить на спине тонны сожаления, она срастается с образом и улыбается — искусственно, как и положено в рядах волшебников с бледными лицами и вычурностью домашних интерьеров.        К спине прилипают сухие ладони, шеи касаются слишком тонкие губы. Тот парень не смотрит ей в глаза, и не раздевает догола, наклоняя над лакированным столом в комнате для гостей, где она раньше не бывала. Он хочет испытать товар поскорее, не мучая себя бессмысленным перебросом мнениями о погоде и... всяком разном, с дотошными приставками о Том-кого-вскоре-можно-будет-звать-своим-именем. Усмехается так схоже с... кем-то там, когда слышит её «не было» поддельно заискивающим тоном и взглядом из-под полуопущенных век, и ласково оглаживает дрожащее в жутком предвкушении бедро, прежде чем сделать резкое движение... до её слëз, потекших по напудренным щекам.        Тот парень не видит, не понимает, что нажал переключатель в голове Пик, но совсем не в ту сторону, в которую это требовалось.        Когда прохладная ткань платья падает обратно к ногам, босым от скинутых неудобных туфель, она слышит слова суженого о том, как ему всё равно: на благоустройство мира и хранение долбанной чистоты до победного. Он отмечает удачно распакованный подарок глотком виски, плеснувшим на дно граненного квадратного стакана с выскабленными до блеска краями. Ему всё равно на то, будет ли она с кем-то ещё, помимо него, до великого дня лживого белого платья, гласящего о непорочности.        Ему всё равно, он не брезгует быстрыми удовольствиями, и не винит других в тяге к подобному. В этом, Пик тогда натянуто улыбнулась своим мыслям, он тоже похож... с кем-то, и притронулась к правому боку, где всё ещё свеж был след от утюга, которым её пришпарил эльф. По приказу миссис Фингер.        Буквально за день до отъезда в школу эта женщина предприняла попытку обнять свою дочь, извиняясь за вспышку гнева. Пик отстранилась, мягко согнув колени и сделав шаг в сторону, где стоял мистер Фингер и печально глядел на действо перед собой — не возмущался, не осуждал, лишь ощутил презрение к себе за то, что приходится так поступать из-за того, что у них именно дочь, чье предназначение точно не в поддержании фронта в первых рядах. Мать сказала ей тогда, оправдываясь своими якобы свободными взглядами, что у неё есть не более одного года форы, чтобы... осчастливить того юношу с ошибочной кровью — ошибочной, мать её, кровью. И пусть ожог служит ей напоминанием о том, что значит поддаться неверному искушению. Пусть наслаждается юностью, пока не придёт время забыть о том, что подобный этап жизни существует.        Пик хотела бы признаться, что если она и соскребала верхний слой своей кожи, то только для того, чтобы Галлиард сейчас не ощутил, как грязь чего-то, навязанного высшим обществом на неё слоями Инкарцеро, прилипнет к его пальцам, стискивающим её щеки.        — Да ты что? — Порко оскаливается, отпуская плечо девушки, и упирается локтем в стену над её головой, дыша уже загнанным зверем, умчавшимся от сильного противника с кровью, капающей из открытой раны. Грязной ли? — Значит, мы похожи. Какой отврат...        До чего же ты прав, Порко.        Он нависает над ней парусом корабля, забывшем о штиле. Он пошатывается намеренно, стремясь распалить в Фингер раздражение или... желание, отражённое сейчас в расширившихся зрачках?        И как только смеет винить её в псевдо измене, когда ей даже нет смысла спрашивать, был ли он с кем-то этим летом. Ясно же, что да. Иначе не разило бы от него этим самодовольством, прикрытым грубыми выражениями в свой адрес; не пëрло бы этой осознанной сексуальностью, бурлящей под загорелой — даже в лондонском климате — кожей, в которую так хотелось впиться заострёнными ногтями, окрашенными в непозволительно пошлый оттенок красного.        Легко и без лишних вздохов можно было представить, как он выпивает с какой-нибудь Кэти из колледжа с такой же богатой как у Хогвартса историей; как незаметно подкуривает от палочки, нарушая запрет об использовании магии при немагах, и выдыхает дым в сторону, ловя на себе весёлый, увлечённый взгляд; как они протискиваются сквозь толпу в тесном холле общежития, добираясь до комнаты с шаткой щеколдой на двери, которую всё никак не сменят на встроенный замок; как трогает...        Пик зажмуривает глаза и дёргает головой, вырываясь из хватки, чувствует жжение на щеках, где разве что вмятин не осталось, и слабость в коленях; упирает ладонь с растопыренными пальцами в камень и выдыхает. Она вновь смотрит на Порко — на тёмные короткие ресницы, глаза цвета зелья, которого трудно добиться годами тренировок, пока не наловчишься; на плечи, медленно поднимающиеся и опускающиеся глубоким дыханием. Вот так, спокойнее. Было в этом что-то от мести. В том, как он ждал её... раскаяния? Просто смешно, никто ничего не обещал. Было в этом что-то...        — Считаешь меня отвратительной? — у неё голос сел, хоть не было ни слова, сказанного на повышенных тонах. Галлиард провёл ладонью вдоль её правого бока, зависая на расстоянии в пару сантиметров, словно накладывая защитное заклинание. Не удержался, положил на талию, сминая чёрную ткань платья, продолжая её разглядывать, подмечая, как Пик передернула плечами. В отвращении ли?        У него был ответ на её вопрос. Категорически отрицательный. Он испытывал отвращение к тупой бескомпромиссности Пожирателей, вечно обиженному виду Брауна, и холодной манке на завтрак. Он злился, что не может качать перед совершеннолетней чистокровной Фингер права. Он злился, что она не может качать права перед своей семьёй. И противно ему было сейчас только от допущения, что она увернется от его поцелуя.        — Не прикидывайся, что не знаешь, — говорит он поразительно вкрадчиво, потеряв улыбку. Не тяни время, у нас его и так не много осталось. Замечает, как Пик вцепливается в ремень его брюк, тянет ближе к себе, вынудив скользнуть рукой на спину, выше к лопаткам.        Она целует его с дрожащим выдохом, позволяет навалиться на себя, нащупывая где-то слева ручку двери, ведущую в одну из аудиторий. Поворачивает ту и затаскивает за собой парня внутрь помещения, не уступающего темноте коридора.        Галлиарду хочется рассмеяться, но толкнуть язык в приоткрывшийся в жизненно необходимом вдохе рот сейчас намного важнее. Он усаживает Пик на пыльную парту, уронив мешающий стул. Сквозь запыленные окна не проникает и капли света, но одинокая свеча, парящая около перекосившейся доски делает ему одолжение, освещая бледные ключицы, видимые в вырезе платья девушки.        Через секунду он мычит, ощутив боль — Фингер прокусила его губу, тут же зализав выступившую каплю крови. Вот что должно было вызвать отвращение. У неё же.        Но она просто замирает, деля с ним кислород, не отдаляется, уже пропахшая тем дымом, который Порко выдыхал во двор школы совсем недавно. Облизывает свои губы, переводя взгляд вниз, будто враз застеснявшись. Он чуть ли не воет от этого её вида, и охеревает ещё больше, когда ладонь девушки ложится на его пах.        Галлиарду бы спросить у неё о чём-то мерзком, может, про размер члена того её немца, говорящего непременно с режущим слух акцентом. Спросить что-то про Форстера и его поехавшего папку, устроившего переполох в Отделе Тайн; просто сказать какую-то хуйню про слизеринцев, и то, что он убьёт её, если когда-нибудь увидит в костяной маске, скрывающей правду о её отношении к нему. Но он просто выдыхает сквозь зубы, когда она совсем немного шевелит ладонью, вынудив его непроизвольно толкнуться к ней бёдрами. Молча тянет её длинное платье вверх — от щиколоток до коленей, — матерится про себя на ту неподатливую ткань и приталенный крой, из-за которых момент растягивается желейной конфетой, которую зубами не раздробить.        У Пик снова подрагивают руки, хоть поблизости нет и намёка на кем-то брошенную метлу. Она не замечает, как путанными пальцами звякает пряжкой ремня на брюках Порко, резво снявшего футболку, ненамеренно хвастающего физической формой. Ей мерещится, или то всё палёный пунш делает с её воображением что-то неясное, — мерещится, что от прикосновения к его груди, животу и плечам, в пальцы лупит Инсендио.        Она улыбается почти безумно от мысли, что ожег, оставленный раскалённым утюгом — мелочь в сравнении с ощущениями, что дарит ей этот парень прямо сейчас. И вообще.        Порко смотрит ей в глаза — вот оно, то отличие. Ему ведь надо видеть, осознавать, что она они творят, не заперев за собой дверь. Отодвигает в сторону её бельё, замечая, как Пик сжалась, вцепив красные ногти в его предплечья; поглаживает, прежде чем устроиться между разведённых, нагретых собственными руками бёдер.        — Наверное, — неожиданно произносит Фингер, и парень навостряет уши, чтобы расслышать тот шёпот, — мы слишком ранимые, чтобы быть героями.        «И правда, насрано в голове», хочет сказать ей Галлиард, но на что это повлияет? Да и не в том он состоянии, чтобы вникнуть в то, что она пытается сейчас донести.        Сердце колотится львом в тесной клетке, и он входит сразу на всю длину, ловя ртом стон из приоткрытых покусанных губ, и впивается пальцами в поясницу, чтоб она не свалилась с парты. Красные ногти оставляют рытвины на коже, а где-то во вчерашнем дне — упрёки, не облачённые в слова. Он толкается грубо, сбивая дыхание, и вспоминает, что любовь для него сплошь пошлость. Но он-то тот ещё пошляк.        Совсем скоро у хогвартских сплетниц появляется новое развлечение — охуевать. От поведения Пик Фингер, захаживающей на этажи, негласно обозначенные как территория гриффиндорцев. Она сидит на подоконниках, болтая ногами, и ест чипсы из пачки, которую ей протягивает Порко Галлиард, устроившийся рядом на корточках. Она жуëт химозную дрянь, выпущенную в цветастых пакетах маглами, запивая ту кофе, взятым из кухни у эльфов за пару добрых слов.        Кто-то шепчется, что замечает её в библиотеке, упирающейся спиной в полки стеллажа и держащей трухлые фолианты. Она чихает от пыли и болезненно сощуривает глаза от недостатка освещения, приветливо кивая мадам Пинс, прогуливающейся по своей святыне и выискивающей нарушителей порядка. Они сидят в читальном зале, касаясь локтями — с Порко, — и когда тот наклоняется под стол, чтобы поднять перо, мурашки на теле Пик выступают отнюдь не из-за сквозняка, блуждающего между книг. А библиотекарь хлопает ящиком картотеки, помечая что-то в списке, что держит в руках, и даже самые ужасающие сборники о деяниях тёмных магов, покоящиеся на полках в Запретной секции, не вгонят в краску своего читателя так, как сделают это будущие строчки романов для взрослых, которые эта женщина черкает в листах, предназначенных для документации.        В конце сентября на паре по Зельям Хитч лёгким взмахом тонкой руки убирает волосы с лица, что завились от пара, поднимающегося из котлов, и невзначай подмечает, глядя на Пик, что та «ещё более вялая, чем была раньше», и что эта расслабленность поразительным образом той идёт. Фингер помешивает варево, в котором медленно растворяются засушенные цветки акации, и лишь пожимает плечами, немного расстроившись, что пара у них с Когтевраном, и у неё не получится переглянуться с... кем-то важным. Если бы её спросили о том, на что это состояние похоже, то она бы просто промолчала, мерцая серебром единороговой крови, отражённой в зрачках.        Вечером всё та же Хитч успела уловить, как кое-кто в красно-золотом галстуке хватает Фингер за руку и уводит к рыцарским доспехам, скрытым в тени, которые иногда тарахтели ночью, наводя жуть на младшие курсы. Она отвлекла шуткой Флинта, чтобы у того вдруг язык не зачесался от колкостей, что можно было бы направить на гриффиндорца; толкнула того к портрету, проговорив пароль и, покачав головой от услышанного, произнесённого зычным голосом вопроса, вошла в гостиную.        — Это всё таки Амортенция? — Пик убрала прядь волос за ухо, закусив губу от напуганного вида парня, от которого разило мнимым прозрением. Она, откровенно говоря, ожидала, что услышит от него когда-нибудь что-то такое... Порковское. И потому чувствовала в тот момент запах проливного дождя, крепкого табака, продаваемого в закоулках Лондона между сетевыми забегаловками, и виноградных леденцов, схожих с сиропом от кашля, что щипали язык своим соком. Если бы ей подлили за завтраком любовный напиток в чашку с чаем, то она бы проглотила его, не раздумывая, зная, что эффект «Покко» искуственно повторить не представляется возможным.        Потому отцепила его пальцы и переплела их со своими, повела его прямиком к кабинету Снейпа, который высоко поднял бровь над тяжёлыми глазами, когда увидел ученицу, что ни разу не бывала на его отработках по причине нарушения дисциплины, и закатав рукава мантии, пошёл за противоядием.        До отбоя оставалось двадцать минут, и двадцать баллов было снято с Гриффиндора за исключительную наглость Галлиарда, ввалившегося в покои профессора с пустяковой просьбой. Они стояли возле кабинета Зельеварения, из-за закрытой двери которого разило снадобьями чуть ли не на одном уровне с лазаретом; Порко опрокинул в себя приторную смесь, указав Пик рукой, чтобы она оставалась на месте, и выжидал реакции.        Девушка склонила голову набок, руки сложила на груди, приложив кулак к губам, и пронаблюдала, как со всё тем же деланным прозрением Порко проморгался, смотря в глубь коридора, протёр лицо ладонями, и задержался так на пару мгновений.        — Ну я и придурок, — выдохнул он, опустив руки по швам, и стрельнул золотистыми озорными глазами на Фингер. Она понимающе хмыкнула и всё же не выдержала — подтянула расхлябанный узел галстука повыше, к верхней пуговице на воротнике, и оставила ладони на груди парня.        В подземелье было тихо, где-то за входом в слизеринскую гостиную Форстер с Кирштайном потягивали пижонский алкоголь, развалившись в креслах и закинув ноги на журнальный столик; обсуждали что-то, используя выражения и шифры, только им понятные, с застывшей скукой на лицах. Галлиард смотрелся здесь инородно, как львиный зев на участках земли, куда не проникает достаточно солнечного света. Он прикрывал глаза, когда Пик зарывалась пальцами в его светлые волосы, завлекая в невинное объятие, будто получая порцию дождей, что укрепят его стебли, и грубовато посмеивался, когда она прогибалась в спине, чувствуя как он начинает сминать её юбку.        Она бродила по замку чëрной кошкой, закручивающей хвост, что жил, казалось, собственной жизнью, на спину; провожала каждого встречного бесстрастным взглядом, или же не замечала вовсе, держа палочку за ухом, как на дурацкого вида открытках, где карикатурно изображали художников.        Профессор Трелони поправляла растопыренными пальцами очки с массивными линзами и гремела бусами на шее как древняя шаманка, наклоняясь к невысокому столику, за которым сидела Фингер и с мечтательным интересом выслушивала, как та разъясняла комбинации карт Таро, выкладывая их перед собой словно доказательства чьих-то преступлений. А Лаванда надувала щеки и сверялась с учебником, выписывая для себя тонкости, которых не заучишь, пока Галлиард располагал подбородок на сложенных перед собой руках и отчаянно зевал, временами беспардонно перебивая процессию вопросом: «Так, а мне раскладик сделаешь?»        И всем в такие моменты становилось не до смеха, ведь профессор ни разу раньше не снимала баллы ни с одного факультета, но Порко обязан был добиться в этом деле успеха. Пик бродила чёрной кошкой и доставала припрятанную в рукаве карту, что выпадала на любой вопрос, где фигурировал Порко Галлиард. «Дъявол», гласила та, но много кто сказал бы — придурок. Он придурок, каких поискать, но Пик везло спотыкаться и падать таким, как он, прямо в руки.               Жан Кирштайн, несомненно, извращенцем не был, но в начале ноября на уроке Трансфигурации превысил лимит наблюдения за другими людьми. На что ему вразумительно намекнул кивком головы Галлиард, отвлекшийся от своего умопомрачительного занятия.        Жан приподнял ладони в оправдательном жесте, мол, сонный он сегодня, залипает на кого не попадя. И это было даже смешно — так буднично общаться с однокурсниками, будто в скором времени ему не посчастливится наблюдать за тем, как тех подвергают пыткам.        Его конспект был пустым, лишь аккуратно выведенные буквы, складывающиеся в тему лекции, красовались на странице тетради. Жан выжидал снаружи, пока ребята разобщённым строем выплывут из аудитории, чтобы успеть перехватить нужного человека. Столкнулся взглядом — спасибо, что не лбами, — с Йегером, уже раскрывшим рот, чтобы выдать порцию чего-то бестолкового, но его загородила Аккерман.        — Старостат? — спросила она, выдавая себя заученным тоном, который ясно давал понять, что ей было заблаговременно известно о его намерениях поговорить с ней. Прикрывалась для друзей.        — Старостат, — кивнул он, чуть не усмехнувшись, когда Арлерт опустошённо вздохнул, прикрывая глаза. Вот благодаря кому Йегер всё ещё не распят каким-то чернющим заклятием. Благодаря Арлерту и его умению промолчать сокращалось количество поводов, когда Кирштайн с Эреном жаждут набить друг другу морду. Даже если это всего один секрет, беспечно повторяющийся множество раз.        — А Форстер снова болеет, ага? — слышит Кирштайн краем уха, когда они с Микасой сворачивают в другую сторону, якобы к свободному кабинету, где у старост «собрание». У Эрена же неисчерпаемый ресурс для возмущения. — Под рукавом у него зачастил зуд...        Хогвартс ощущался как дом. Заброшенный дом с уймой потайных дверей, ведущих в комнаты, которые неведомым образом оказывались там, где ни на одном чертеже не были обусловлены. Очередной такой кабинет был небольшим и чисто убранным, с карикатурными рисунками на стенах, казалось бы, детской рукой. И парты здесь были невысокие, и доска какая-то ярко-зелёная, разве что не разлинееная, как для первогодок.        Жана на мгновение охватило странное чувство, будто и жёлтые шторы на окнах предназначались для того, чтобы дети лет шести чувствовали себя здесь комфортно и могли настроиться на учебный лад. Он бы не удивился, если у Дамблдора появилась новая, чудная идея — подогнать Хогвартс под нормы магловской образовательной системы. Да уж. Дамблдор...        Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил парой неторопливых движений галстук, пока проходил к учительскому столу, и по итогу оперся на него скрестив ноги и взявшись за края ладонями. Взглянул на Микасу, оставшуюся в трёх метрах от него, около двери с щелкнувшим замком. Умница, заперлась на всякий случай. Стоит — высокая и с идеальной осанкой, как описываемые историками клинки, которыми гоблины сражались в своих бесконечных войнах, Жан срисовывал такой однажды с картинки из учебника на мятый пергамент под монотонный бубнеж профессора Бинса. Кусает щеку изнутри, глядит с немым упреком в глазах, и теребит ручку сумки на плече, другую руку опустив вровень шва на юбке.        Кирштайну почти неприятно, почти неловко ощущать исходящие от неё волны подозрительности и неверия. Ей бы схватить его за шкирку и палочку к горлу подставить, злостно выдыхая в лицо разочарование; ей бы не подходить к нему близко, иначе забудет что такое контроль; ей бы здесь с ним не запираться...        — Я слушаю, — решает подтолкнуть её Жан к неизбежному нейтральным тоном. Делает глубокий вдох и, на выдохе, поворачивает голову к окну, чтобы Микаса не увидела эмоцию, которой его лицо обязательно исказится.        — Эрен предположил, что... — после полуминутной задержки начинает она, а у Жана непроизвольно дергается уголок губ, пальцы крепче стискивают край стола. Никак не обошлось бы без этого имени, ну никак. — ... что Форстер что-то замышляет.        Жан цокнул языком, подумав, что нужно быть до черта недальновидным, чтобы решить, что Флок способен на какую-то реальную пакость.        Не на того Йегеру стоило свой радар поганцев направлять. Замышлял ли что-то Флок? Нет. Замышлял ли что-то его отец? Да. Сделает ли Флок что-нибудь непоправимое? Нет. Сделает ли это вместо него Жан? Абсолютно.        — И что же? — уточняет он, сменив закинутую ногу на другую. За дверью послышались торопливые шаги нескольких пар ног и обрывок разговора, где двое перебивали друг друга, что-то выясняя. Жан ловит напряженный взгляд Микасы. — Что он замышляет? Поделись вашими вариантами.        — Что-то, связанное с Пожирателями, — выпаливает Микаса резко, делая шаг вперед. — Я думаю...        — По-моему, тебя не Флок беспокоит, — усмехнулся Жан, оглядев её зачем-то сверху вниз, какую-то дерганную и не похожую на ту Микасу, которой она всегда для всех выглядела. Холодный разум споткнулся об облитое бензином, подожжённое сердце, и потерял равновесие.               Жан был бы рад оказаться вновь в том моменте, когда увидел треск того льда, ощутил это, коснувшись Микасы впервые. Уголок под ступеньками тогда освещался бледно-оранжевыми бликами от свеч, падающими на каменные стены, по которым рябила чья-то магия, рисующая белые и голубые снежинки. Святочный бал подходил к концу, и Аккерман затерялась среди толпы — выбежала потоком метели из Большого зала в вестибюль и спряталась под лестницей, как провинившийся домовик. У неё волосы были заплетены в косу, украшенные мелкими блестками, что должны были напоминать снег, но отчего-то ассоциировались со слезами — жаль, что не русалочьми. Жан видел, как она до этого понурила голову, отступила от Йегера, ошеломленно и осуждающе зыркнувшего на неё около часов с рубинами, где их силуэты обволакивал искусственный туман. Вышел за ней спустя минуты три, в скрипучих туфлях выдавая своё приближение, на которое она и ухом не повела.        Ему было душно, от смешанных запахов чьих-то то духов, или от мелькающих всë ещё перед глазами вспышек — образов, увиденных за день до мероприятия. Склизкое существо с сухим голосом, провалившаяся попытка закрыть сознание, и змея, шепчущая своим изворотливым телом по стенам обветшалого жилища печально известного Реддла.        Ему нужно было отвлечься, и кто бы мог подумать, что обнимающая себя руками, тоскливо глядящая на силуэты танцующих парочек, Микаса Аккерман станет отличным вариантом. Он все топтался на месте, поправляя рукава пиджака, не решался к ней обратиться. Ну давай же, не робей, она ведь просто девчонка, а не коллекционная кукла в неприкосновенной коробке. С Хитч его так в пот не бросало. И с Турпин. Да его вообще... девочки любили, кажется, за просто так. А эта и за что-то не полюбила бы. Степенью безразличия не выдался.        — Случилось чего? — почти лениво, будто делая одолжение, проявляя в честь Рождества невиданную щедрость.        Микаса покосилась на него из своего укрытия, вглядывающегося в её выражение лица с застывшими каплями влаги на подкрашенных ресницах. У её кремового платья были длинные рукава и тонкий черный пояс на талии, что не клеился к образу — визуально жесткий и тяжёлый, могло показаться, что он мешает ей полноценно дышать. — Я обязана перед тобой отчитываться? — вздернула бровь, провела ладонью по щеке, якобы с целью убрать крошки туши с покрасневшей щеки. Как бы не так. Не толкнула в грудь, не пригрозила палочкой, даже руки на груди в защитном жесте не сложила. Осталась на месте, ожидая ответа.        — А ты в подобном нуждаешься? — парировал он, ступив чуть ближе, чтобы тень скрыла светлую шевелюру от любопытных глаз. Арлерта, например. — Постоянно перед кем-то отчитываться.        Микаса нахмурилась, поправила ткань платья на плече, проведя ладонью по шее, и ещё раз зыркнула на Жана, немного повернувшись, чтобы не стоять к нему боком. Игнорировала.        — Дай угадаю, речевой аппарат Йегера опять выдал какое-то дерьмо? — агрессировать на этого представителя красно-золотых отлично помогало делать тон увереннее. Ирония, не иначе. — Ты же хочешь поделиться, Микаса. Хотела ли? Да. С ним? Может быть. Но поражала Микасу скорее нормальность ситуации, от которой стоило рассмеяться. Она же слышала, как за глаза их называют едва ли не секс-символами школы, и не имеет значения то, что им всего только по пятнадцать лет. Как говорят, что, с её колдо на обложке, «Спеллу» бы стали печатать по всему миру, а ей в отместку приходили бы подозрительные посылки и письма с угрозами расправы. Что докажи она, что вейл в её семейном древе никогда не было, всё равно никто не поверит, и будут тихо выжидать, пока падёт она под властью гнева, и лицо её прекрасное вытянется в ужасную птичью морду, а из бледной кожи на плечах повырастают жуткие чешуйчатые крылья.        Это сущая глупость, но даже лежа в своей кровати, закрывшись пологом, она слышала эти обрывки фраз от соседок, приправленные смешками и шуршанием упаковок с едой, которые Саша притаскивала в спальню. Ей улыбались в лицо и делились пробниками духов из всё того же назойливого журнала с несчастными, притворно самодовольными ведьмами на страницах, а отворачиваясь, кривили лица от нежелания подмечать в девушке черты, которых искусственно невозможно было добиться. Лаванда язвительно хмыкала, что Микаса выставляет напоказ то, что не пользуется уходовой косметикой, не притрагивается к декоративной, а от чар гламура она далека так же, как Снейп далëк от того, чтобы приветливо улыбнуться. И Микасе было обидно, так, немножко, что её подспудно обвиняют в том, чем она вовсе не кичится. Не было такого, чтобы ей вталдычивали, что внешними данными надо пользоваться. Её родители были странными, не похожими ни на кого из семей, из которых произошли. Они жили в магловской деревне, на отшибе, и вели быт так, словно прелести технологий обходили их стороной: без телефона, телевизора, и со старенькой плитой на кухне, где под потолком подвешены были букеты сухоцветов. Мать рассказывала Микасе легенды о магах Древней Японии, о фантастических созданиях, которых Ньют Скамандер описывал в своих рукописях, что впоследствии стали учебниками, благодаря которым студенты Хогвартса получают новые знания. Рассказывала о магии, которой владеет каждая женщина; магии, что скрыта в понимающих взглядах, взмахах рук и шелесте юбок, и Микаса завороженно слушала, пока помогала накрывать на стол.        Она догадывалась, что они спрятались здесь не просто так, и устои волшебников из определенных родов не позволяют заключать браки с подобными определенными родами. Она знала, что попав в Хогвартс, столкнется с неприятностями, среди которых косые взгляды — сущий пустяк. Разговоры, как обычно бывает, ходили всякие, и кости ей перемыть успели ещё в поезде, упомянув «произвол судьбы», «работорговлю в мирные времена», и «чистокровную под опекой маглов». Благо, отмахиваться от слоев грязи, летящих словесно в лицо, её тоже научили.        Она заходила в Большой зал бок о бок с Армином Арлертом, грея в сердце и держа в голове то, что она будет безгранично благодарна его родителям и тому, что они без всякой лишней мысли удочерили девочку, с которой их сын проводил так много времени еще с детства. Чудасия, да и только — напитанная магией под завязку потерянная девочка, и осознанный, несущий в себе кровь маглов чистой воды парень. Они, да лучшие друзья. Это было достойно отдельной книги авторства Риты Скитер.        Тогда, на первом курсе, образ Жана ей затмил другой — хмурый и растрепанный, полный жизни Эрен Йегер, ударивший крепко сжатым кулаком Флока Форстера в нос за пару нелестных отзывов о дешевой подачке держать в хогвартских стенах магловских выродков. Рыжий сказал то с чувством и выражением, как заученную на уровне застывшего цемента истину, вшитую на подкорку долбанутой семейкой, дрочащей на убеждения Тёмного Лорда. И баллы тогда никто не снял, до Распределения ведь оставалось больше пяти минут. Жан стоял за спиной Флока — уже тогда превосходя ростом всех на потоке, — и сжимал кулаки в карманах мантии, чтобы не выдать своего возмущения.        Микаса предстала перед его глазами вспышкой запретного заклинания, Империусом, под властью которого ты готов на всё, чтобы осчастливить её, и то, как она защищала Армина, называя его своей семьёй — было для него чем-то, ни с чем не сопоставимым. И он мог бы ударить Флока самостоятельно, мог бы пожать руку Йегеру, имя которого излишне сильно набило оскомину из-за долбанного шрама, оставленного Волдемортом на ладони. Мог бы, но помнил, что ему не следует лишний раз светиться, навлекая на себя гнев мистера Форстера.        Микаса посмотрела на него нейтрально, почти безразлично, когда он сказал ей тогда о красоте её чёрных волос, мазнув взглядом по остальным ребятам за его столом, отделяющим от неё почти на три метра. И, успешно и надолго, забыла о тех его словах, слетевших с языка, ведомых детской непосредственностью.        Она всегда оставалась со своими мальчиками, проваливаясь в люк под цербером и играя в титанических размеров волшебные шахматы; лежа на холодном камне, покрытом слизью Василиска, мучаясь от головной боли и вины за то, что поддалась внушению Того-кого-нельзя-называть; спасая Крюгера от поцелуя дементора, и чувствуя что-то, что крепчало под рёбрами, когда Эрен обнимал её, позволяя ронять слезы на свой покрытый катышками свитер, пока она не сдерживала эмоций от созерцания казни Клювокрыла.        Некогда ей было замечать, как Жан отваживает летящие в её сторону нахальные записки с карикатурными рисунками, незаметно отменяя действие заклятия, вылетающего из палочки Флока. Как он приходит к ней в больничное крыло, пока она спит под действием снотворного с перебинтованнымм руками, на которых кожа расползлась от гноя бубонтюбера, который выплеснулся на неё из посылки неизвестного отправителя январским утром на втором курсе. В упор, кажется, она не замечала, как Жан испепеляет взглядом её профиль, обращённый к поехавшему окончательно Йегеру после встречи с дементорами на третьем году обучения. Она хлопала Эрена по спине, пока он отрыгивал слизняков, неудачно поцелившись в Форстера, назвавшего её «позорищем Аккерманов», видя в нём своего героя. Она заглядывала ему в рот, пока тот слëзно вещал о тёзке Крюгере, оставшемся его единственной роднëй.        Она не знала, что Жан пожертвовал бы, кажется, своим положением в слизеринских рядах, если бы она хотя бы раз взглянула на него не как на случайного парня в толпе, или простой тост с маслом; если бы она хоть раз смягчила тон, обращаясь к нему на совместных занятиях, прося передать учебник или ингредиент для зелья.        А Жан взрослел красиво, вытягиваясь в плечах, теряя детскую нескладность, вместо пухлых щёк приобретая скулы, о которые девушки жаждут оцарапать кончики пальцев, а в голос пропуская низкие, обаятельные ноты, на которые ведешься как на вкусные скидки в заведении у мадам Паддифут. Он уступал в дуэлях на ЗоТИ, нагло подмигивая учителям и вальяжно поклоняясь перед дамами, показывая, какой он весь из себя пример галантности для других мужчин и причина зависти для девушек из других факультетов, не имеющих возможности проводить с ним так много времени, как то могли слизеринки. Он был частью свиты Форстера, но смел делать «друзьям» замечания, когда те вели себя непозволительно, пороча имена своих знатных семей.        Его могли бы окрестить «принцем Слизерина» в пару к принцессе Хитч Дрейс, но тянущееся за ним — ещё до появления на свет, — прошлое тормозило подобные поползновения. Кровью не вышел, одним словом. Но подростковым потехам то, в принципе, не мешало.        Ситуация была до смешного нормальная: самый привлекательный парень школы и мечта каждого, одарённого хорошим зрением парня, стояли сейчас на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и мялись в нерешительности. Микаса видела его вольно уложенные пепельно-русые волосы, прямой нос, и вытянутый узкий подбородок, расслабленные брови и уговор во взгляде, несмотря на безразличный тон. Он был красив в чёрном смокинге, пусть забыл нацепить галстук и застегнуть верхние пуговицы.        Жан видел её показушно пуританскую косу и контрастное декольте платья, что приковывало к себе взгляды разодетых в меха дурмстранговцев. Она была красива, даже с вызванным слезами румянцем на щеках и опасливостью во взгляде.        Гриффиндор и Слизерин — легенда о вражде, истоков которой никто, по правде, досконально не знал. Легенда, такая же красивая, как и они, способная обрасти новыми фантастическими деталями на страницах «Ежедневного пророка», где-то между строчками о самом юном участнике турнира, претендующим на победу, и упоминаниями о так и не найденном, сбежавшем из-под стражи, Крюгере. Много кто бы обсуждал, много кто бы тыкал пальцем — завидовал, высмотрев их, расхаживающих за ручку по школе, но...        У Микасы была болезненная привязанность, непонятки с семейным древом и гордость, равная высоте живых стен возводимого для последнего испытания лабиринта. У Жана же — остаточная боль в голове от проникновения Лорда в его голову, выедающий мозг долг, украшенный сурово наивным лицом матери, и сдерживаемое желание подойти к Аккерман поближе.        — Я хотела его поцеловать, — всё таки отчиталась, приподняв подбородок. На, получай. Сам выклянчил.        Жан понятливо склонил голову буквально на миллиметр, вздохнув. Сердце уже не взбешивалось, мысли не метались как пикси, пойманные в клетку. Хотела — не означает, что сделала, не то блеск на губах бы стëрся. Но Жан его отчётливо видел, даже в переменчивом свете, чередующим цвета с голубого к фиолетовому и бледно-серому.        — А он не умеет что ли? — в голосе должна была ощущаться ирония, но он произнёс это с каким-то недоверием, словно не мог их Золотой мальчик быть плох в таких делах. Прости Мерлин.        Микаса отвела взгляд, мотнув головой — ах, ну да, как он смел такое предполагать. Вдалеке раздался громкий смех и что-то ударилось о дверь Большого зала. Смех повторился и началась какая-то возня.        Из группы музыкантов остался только один человек, терроризирующий сейчас фортепиано, под баюкающую мелодию которого несколько дежурных учителей потягивали свои персональные напитки. Разогнать всех планировалось после часу ночи, но надежда была, что ученики утомятся пораньше и разбредутся по гостиным сами. Ну, или по углам в коридоре, где и уснут.        Йегера нигде видно не было, только рядом со сценой стоял Галлиард, сунувший руки в карманы брюк, задрав полы пиджака, и что-то втолковывал Брауну, у которого уже глаза слипались, — надежный он парень, Райнер этот; скалообразный, правда, расплакаться может, когда выпьет, есть такой грешок. И сейчас он тоже, особо трезвым не казался.        — Не знаю, — улавливает Жан её ответ и удерживается от смешка. Вот так просто, она не знает. А про меня узнать не хочешь, а?        — Может, ну его тогда к соплохвостам? — Аккерман покосилась на то, как парень ступил ближе, потеснив её в укрытии. Скорчил какую-то неясную эмоцию, быстро облизнув губы. Проследила за последним действием, усиленно размышляя. Что же это, он?..        — Я не...        — Положи мне руки на плечи, — он перебивает, повелительно заглядывая ей в глаза. Свои же руки держит при себе, дышит слишком громко, или это Микаса глохнет от работы собственных лёгких.        Она вскидывает кисти, кладет на гладкие лацканы мужского пиджака, и где-то на подкорке улавливает мысль, что потряхивает её вовсе не от страха быть застуканной, не от противоречия факультетов, не от нелепого стыда перед Эреном. Просто Жан. Он...        Жан наклоняется, замечая, как Микаса прикрыла глаза — от ужаса ли, предвкушения ли... — разлепив губы, покрытые прозрачным блеском, — мягко касается своими, сминая. Замирает на краткий миг, ощутив, как тонкие пальцы сжались на плечах, и принял то как добрый знак. Обхватил нижнюю губу Микасы, чуть повернув голову, тормозя капризный язык, желающий большего; переключился на верхнюю.        Она выдыхает ему в рот, в попытке повторить за ним действие... Дразнит, не понимая. И он повторяет вместо неё. Всего дважды. Те несколько приятных влажных касаний, намеренно приподняв и держа свои ладони в оправдательном жесте, пока Микаса сама не отстраняется.        Она зыркнула на него без грамма сожаления и злости, без слёз на кончиках тёмных ресниц, но с чем-то ожившим во взгляде, похожим на остаточный дым от вечно взрывающегося варева в котелке Финнигана. Микаса убежала от него, роняя ткань платья с плеча и выдуманную совесть, а он тогда и не догонял. Только тронул губы, потянувшиеся в улыбке.        Благо, лелеять одно несчастное воспоминание Жану не позволили последующие события. Ведь поцелуй с Аккерман повторился: после второго состязания, из чувства вины за то, что Кирштайн чуть не утопился из-за неё, Микаса выдернула его из толпы, с ещё влажными волосами, прилипшими ко лбу; отвела ближе к лесу, неожиданно обхватила его лицо, и всё же — чмокнула в лоб, после в нос, и пока он не рассмеялся такой нелепости, блаженно опустившей веки, повторила то, на что раньше не решилась, терзая Жана своими губами, о которых воображали вслух всякие, отнюдь не милые, вещи парни в раздевалках и душевых. Жан спустил с тормозов свой язык, пустил мурашки ей по спине ещё не нагревшимися руками; прижимал к себе, будто в бреду, что ему русалки нашептали на ухо под водой.        Был и ещё один, в его день рождения. Апрель тогда выдался дождливым, и куковать со слишком сладкой, и не пьянящей бутылкой сливочного пива на Астрономической башне — было такой себе перспективой. Но он ясно дал понять Флоку, чтобы тот не расходился, зазывая народ на празднование, ведь у Жана не было сил держать лицо, которое тускнело от тренировок на концентрацию на ночам. Плевое дело — заколдовать Седрика на то, чтобы он заволок Йегера к Кубку. Нехуй делать, считай первый курс по «Чарам».        Флока беречь надо, такая у него основная задача, так пусть тот и веселится, принимая и испытывая на себе весь спектр подростковой эйфории, а Жан же... У Жана были баночка пива и стояк на Микасу Аккерман, о котором знать никому не положено.        Она появилась слишком тихо, цокнув каблуком школьных туфель прямо у него за спиной. Он напрягся, сжав горлышко бутылки, и уже потянулся к палочке в кармане брюк, как:        — Это я, — о да, этот многогранный голос Жан всегда узнаёт, ведь звучать пристыженно и в тот же момент так, будто готова кишки кому-то выпустить, может только она.        Кирштайн легко оттолкнулся от прутьев ограждения и развернулся, бросив на Микасу нечёткий взгляд: школьная форма, отсутствующие колготки и поблескивающий в правой руке комок ткани, что помогает скрытно передвигаться где бы то ни было.        У неё выбилось из косы пару волосков, трепыхающихся теперь на ветру, под глазами залегли серо-сиреневые тени. Сука. Ну почему ему всегда так хорошо было лишь от одного её вида? Если рядом не болтался Йегер, конечно же.        — Говоришь так, будто мы договаривались встретиться, — он опирается спиной о шаткую оградку, совершенно не переживая о высоте и вероятности упасть, ниже то некуда. Отпивает остатки пива, и отбрасывает бутылку катиться по деревянной площадке. Микаса провожает его действия взглядом, поджав губы. Не одобряет, но подбирать бутылку не собирается.        — Нет, ты просто... — она медлит, убирая с лица волосы, лезущие в глаза. Ступает ближе, чтобы... Ступает ближе. — Ты странно ведешь себя в последнее время, Жан.        Ему мерещится, или она задыхается? А может, дрожит от ветра, холодно ведь, в продуваемой ветрами башне. Он ведёт себя странно. Да ну?        Жан уточняюще вздергивает бровь, почесывая щëку. Выдай мне своё открытие, Микаса.        — Тебе что-то известно о финальном испытании? — она выдыхает это с немым ужасом на лице. Будто знает всё наперёд.        — Это тебя моя одинокая пьянка на такую мысль навела? — он хмыкает и немного откидывает голову, когда Микаса становится к нему впритык, рассматривая что-то в осоловелых глазах.        — Зачем ещё ты бы помогал Эрену? — ужас с лица перетëк в её голос. Она и не думала, что есть иная причина. — Там произойдет что-то... плохое, да?        Плохое это мягко сказано, родная. Хотя Жан досконально и не знал, но не трудно было догадаться. У Тёмного Лорда большие планы, и нужно, чтобы Смертник в их исполнении подсобил. А заодно и оправдал свою кличку.        — Ещё один невероятно логичный вывод, — сказал он, стиснув челюсть. И как ещё его тут не Арлерт допрашивает? — Знаешь, да. Ты права. Мой отбитый папаша-пожиратель внезапно воскрес и принуждает батрачить на вольных началах на бывших коллег. Долги отдает, ага.        Иронично, но он вовсе и не врал. Практически смягчил, чтобы презрение в глазах Микасы превратилось в жалость. Одно другого, в общем-то, не лучше.        — И ты это мне говоришь? — действительно, наградил же Мерлин фамилиями. Но ей и предъявить нечего, ее привязкой к непутевым родственникам не запугать. Ривай Аккерман своим статусом «Сильнейшего окклюмента» и «Мастера боевых заклинаний» затмил всё то дерьмище, творимое Кенни, а заодно и отвадил Микасу от нежелательного злобного внимания. Ещё и в министерстве обосновался. Что вы, совсем не подозрительно.        Жан подаётся вперед, напяливая на себя маску убеждения. Видит, как она сглатывает, ожидая.        — Всего-то отвечаю на твои вопросы, — дышит на неё карамельным сиропом и отвлечением от сути. Пришибает: — Неужели тебя волнует именно турнир? Почему спрашиваешь об этом сама, не притащив с собой своих мальчиков, м? Думаешь, я здесь пущу слезу и стану оправдываться, говорить, что мне угрожают или еще что?        А он-то думал, что она ткнет ему палочкой в кадык, пригрозит чем-то, пошлёт к черту... Позовет Макгонагалл, на крайняк. Но Микаса отчего-то застыла, приоткрыв рот, вслушивалась в его напор.        — Потому что думаю, что только мне ты ответишь честно, — голос дрогнул, пальцы вцепились в рукав его рубашки. Она теряла равновесие от близости и нуждалась в точке опоры.        — Честно? — его глаза блеснули в полумраке. Если честно, то я буду рад, если не справлюсь. И Волдеморт убьет меня вместе с матерью одним выстрелом. — Если честно, то я думаю, что ты здесь потому, что я могу дать тебе то, на что твой блядский Эрен не способен.        Слишком серьезно, по-взрослому напыщенно. Слишком несерьезно, по-шестандцатилетнему пафосно.        Микаса теряется, делает вдох, когда Кирштайн кладёт ладонь на её щеку, касается пальцами корней волос за ухом. Она прикрывает глаза, стоя перед ним открытой раной, чувствуя, что Жан способен как залечить её, так и разворотить окончательно. Оттолкнув и рассмеявшись.        Но он опоясывает её талию, врезается в губы с каким-то отчаянием, еле слышным стоном, что пускает разряды Баубиллиуса по телу. Микаса чуть ли не хнычет позорно, цепляясь за его плечи, чтобы не упасть, хоть и разверзлась жаждущая бездна за его открытой спиной.               В кабинете было до черта светло, и жёлтые занавески насмехались над напряжением, повисшем между ними. Чего вы, ребятки? Может, вам чаю ромашкового заварить и засесть читать поочередно сказки Бидля? Нет? Ну, как хотите.        — Ладно, — соглашается Микаса, тут же забывая про Форстера. Так даже проще. — Меня беспокоишь ты.        Она складывает руки на груди, стоя рядом с партой, что так и манит к себе, приглашает присесть, чтобы ноги отдохнули. Выдыхает в сторону, словно решается неразбавленный шот огненного в себя опрокинуть. Жан бы тоже кое-кого опрокинул.        — Опишешь все пункты вслух? — он склоняет голову набок, стреляя взглядом от её туфель к косе на плече — и то, и другое переливается на свету, как зачарованный артефакт. Микаса щурится в непонимании. — Или распишешь на пергаменте все те вещи, что касаются меня, и не дают тебе спать по ночам?        И она тут же стушевывается, краснеет еле заметно, поправляя дурацкую косу — за ней от Жана не спрячется. Он сбивает её с толку, обычно собранную и непоколебимую.        — Закатай рукав, — рубает Микаса, чтобы привести себя в чувство одним махом. И его заодно.        — Вот так сразу? — не говорит, карамель льет в уши. Будто они репетируют театральную сцену, прогоняя один и тот же отрывок бесконечное множество раз. Жан хорошо её изучил, потому знал — она рвет пластыри с кожи быстро. И неважно, что раны под ними раскроются вновь. — Мне казалось, ты любишь потянуть момент.        Он отнимает левую руку от стола, сгибает в локте и замечает, как Микаса меняется в лице, становясь ещё серьезнее, хотя... Это было, скорее, смирение.        Она подошла к нему быстро, аж полы юбки взметнулись, схватила жёстко за кисть, а Жан и не пручался. Готовил щеку для удара. А может, ожидал Редукто промеж глаз.        Ткань поднималась выше к локтю, беззвучно и неравномерно скручиваясь, и дыхание Микасы становилось всё тише. Жан стискивал челюсть и рассматривал лицо девушки, выражающее какую-то тупость. А, нет, простите, — смирение.        Она впилась ледяными пальцами в его предплечье, другой рукой сжав палочку, что ничем бы сейчас не помогла. Бегала взглядом от пустых глазниц черепа к распахнутой клыкастой пасти змеи, что будто бы закатывала свои узкие зрачки в экстазе от права служить фашисту в туманных лохмотьях.        Она стискивала его руку так же крепко, как то было в прошлом году, в ванной старост в канун Рождества. Была особая магия в том, что самые откровенные, памятные события в жизни студентов Хогвартса происходили именно в конце декабря — видимо, и это очередная прихоть скучающего Дамблдора, для которого «пенсия» понятие несуществующее.        Микаса вертела значок инспекции, который Жан любезно снял, чтобы она прикоснулась к вражеской вещице из первых рук. А сам целовал её шею, наслаждаясь запахом её распущенных волос, пользовался её хорошим настроением и тем, что она еще ни разу не заикнулась о Йегере.        Жан мог бы та-а-ак её опозорить — доложить о её прямой причастности к Отряду Дамблдора и прелюбодеянии с участником дружины, что нарушало несколько пунктов одного из декретов об образовании, и было кричаще непозволительным даже в теории. Амбридж — Мерлин упаси — похлопала бы его подбадривающе по щечке, подарив Слизерину пятьдесят, а то и сто дополнительных баллов в чашу весов, а распутной девке, взамен, разукрасила бы руку въедливыми обещаниями, отправив, в лучшем случае, на отработку в туалет, составлять компанию Плаксе Миртл.        Но Жан трогал гриффиндорскую красавицу, вслушиваясь в учащающиеся стоны, и толкал её неспеша к деревянной лавке с наколдованным пледом. Она хотела быть с ним, и была, но всё не решалась выдернуть его рубашку из-за пояса брюк.        — Ты уверен, что сюда никто не зайдёт? — её сбивчивый шепот достиг его уха прежде, чем он успел расстегнуть лифчик, прикусив кожу под ключицей.        Он зализал укус, посмотрел пытливо, насколько мог, в её поплывший взгляд.        — Тебя именно сейчас это резко взволновало? — ладонь легла на грудь, сжав. Микаса вся тряслась, сминая ткань у парня на спине. — Никто не зайдёт, я хорошо запер дверь. Разве только Фингер с Галлиардом...        Новое имя в списке членов отряда. Порко, нарочито игнорирующий любые поединки с Пик на собраниях, а после заявляющийся на ужин в галстуке не с теми полосками. Да уж, поплыла в своей внимательности.        — Они... что? — Аккерман на миг забыла о своем положении, моргнула, облизав припухшие губы. Сука, ну красотень.        — Мм, — протянул Жан, расстегивая её юбку и укладывая наконец на лавку. Зрелище было как по индивидуальному заказу: возбуждённая, раскрасневшаяся и с высоко вздымающейся грудью; потирающая друг об друга бедра, льнущая к нему всеми отпущенными запретами. — Я настолько завладел твоим вниманием, что ты не заметила того, как эти двое стали правила нарушать?        — Предпочитаю за собой следить, — отрезала она, в очередной раз прикрыв глаза от наплыва чувств. Жан сбросил рубашку и спустился ниже, держа себя над ней на вытянутой левой руке. Подул на повлажневший участок ткани её белья.        Микаса вздрогнула и согнула ноги в коленях, утыкаясь ими в бока парня.        — Значит, не пожалеешь? — он распускает свои руки — уже ведь не четырнадцать, уже мама не поругает. Смотрит, как смешливо Микаса закусывает губу, когда он проникает в неё пальцами. Ещё и ещё, чтобы и русалка на витражах смущенно спрыгнула с камня и нырнула в мерцающую золотом воду.        Аккерман хватает его левую руку, притягивает к своим губам, и смазано целует чистую светлую кожу на предплечье с плетением вен, разогретых стремительно мчащейся смешанной кровью. Он едва не наваливается на неё всем весом, млеющий от нежных касаний, и дышит нетерпеливо.        — Только если ты не обманешь меня, — шепотом, ныряя в его чернеющие вожделением зрачки. Намекая на то, чего не нужно конкретизировать.        Жан бросает взгляд на своё предплечье, потираясь о внутреннюю часть её бедра. Хмыкает с улыбкой — лжец, — и ничего не отвечает, целуя её в уголок губ. Толкается, жмуря теплые, как сентябрьский полдень, глаза.               — И... и что теперь? — Микаса растерялась, и в каком-то инстинктивном порыве направила на Кирштайна палочку, закрыв ладонью уродливый череп. Взглянула на него — ну зачем же ты так? — с надеждой, будто Тергео Максима спасëт его от этой Метки и последствий, что уже вступили в силу. Будто подержит она сейчас его за руку, влияя концентрированным соком подорожника, и вылечит ту язву, что разъедала ему душу.        — Парочка заданий, война, — начал Жан будничным тоном, накидывая сценарий, — туда-сюда, и вот он — новый рассвет волшебников.        Микаса отшатнулась, подняв палочку выше. Не могла подобрать слов, даже матерных магловских вариаций. Он её обманул, и это могло бы быть пустяком на фоне всего остального. Если Жан теперь Пожиратель, то ей как минимум нужно плюнуть ему в лицо, как максимум — оглушить и отлеветировать к директору, сумев сдержать злые слезы, успеет после себя попроклинать.        Это могло быть пустяком на фоне того же Зика, который по насмешке судьбы родился сквибом, и всё, на что был способен — держать младшего брата в чулане под лестницей и морить голодом за малейшее проявление магических способностей; избивать бейсбольной перчаткой и запрещать приводить в дом друзей, лишив его их к двенадцати годам напрочь.        Это пустяк, но Микаса не могла даже представить, чтобы она сдалась под натиском Ривая, если бы тот заставил её принять метку под угрозой...        Вот оно.        — Это из-за твоей матери, — утверждает, складывая пазл воедино. Видит, как Жан суёт руку в карман, но часть чернильного рисунка все еще заметна из-за задранного рукава рубашки. Держит его под прицелом, не имея на уме ни одного заклинания.        Кирштайн вздыхает, пару раз ударяет ладонью правой руки себя по бедру, пародией на аплодисменты.        — Браво, — выдает, смеясь до жути неестественно, как в преддверии истерики. А Микасе кажется, что даже владея Легилименцией, она бы не вытащила ничего из его мозгов. — У меня к тебе встречный вопрос.        — Какой? — она опускает оружие, устыдившись своего порыва. Он бы ей всё равно не навредил, по крайней мере физически.        — Что теперь, Микаса?        Его вопрос повисает воздухе, Аккерман сглатывает пустоту в сжавшееся в болезненном спазме горло. Что же теперь?        Она слышала о подобной ереси, что бродила во время Первой магической. Будто детей, рождённых в семьях маглов и волшебников, заставляют заключить контракт, когда те ещё и собственную голову держать не в состоянии. Тогда запуганным чистокровным, идущим против семейных устоев, ничего не оставалось, кроме как жертвовать своими любимыми, только бы спасти ребенка... Таких случаев были единицы, и по сведениям, что хранились в архивах Мунго и закрытых министерских кабинетах, можно было узнать, что единственным, кто дожил до совершеннолетия из тех детей, был Эрвин Смит. Выпускник Слизерина, капитан команды по квиддичу и тот, на чьё мнение уповают едва ли не все члены Ордена Феникса. И что-то совсем не заметно, чтобы на теле у него красовалась Чёрная метка, а в речи проскальзывало «да, мой Лорд» через каждые три предложения.        Но ведь... чистокровный отец Жана мёртв, и магла-мать всë ещё живёт в пригороде Лондона, отправляет сыну письма в конвертах, пахнущих выпечкой, и украшенных наклейками в виде цветов, от которых даже слизеринки вздыхают с умилением, строя Кирштайну глазки. Но ведь Волдеморту никакого значимого проку от маглов...        — Я не знаю, — отвечает она и, не дав ему ничего сказать: — Ты пошёл на это, чтобы уберечь её?        Жан обводит взглядом пространство, цокает языком, и отталкивается от стола. Видит, как Микаса ширит глаза, чуть не спотыкаясь на ровном месте, отступив к своей защитной парте. Дурная.        — А ты бы так не поступила, Микаса? — вкрадчиво произносит он, понизив голос. Мягко перехватывает её палочку и убирает ту на парту, от греха подальше. — Не пошла бы на что угодно ради родного человека?        Через полгода он похоронит мать и отправится в путешествие, что будет включать в себя рейды по мирным поселениям с пытками над неугодными, чтобы выслужиться перед хозяином; уйму званых вечеров, где одни маги с промытыми мозгами будут одними и теми же приемами промывать мозги другим, не менее отпетым дикарям в изысканных одеяниях. И, естественно — то, что должно было огласиться в начале списка, — последний взгляд в небесно-голубые глаза Дамблдора, зелёный луч из собственной палочки, и какая-нибудь животрепещущая, сентиментальная фраза на прощание из уст старика с прибабахом.        Микасе необязательно знать всех подробностей, её сочувствие ни на что уже не повлияет. И, если вдруг, она доложит о нëм, как только покинет этот кабинет — её воспоминания просмотрят, Жан выдал ей всё почти как на духу, — он должен услышать ответы на свои вопросы.        — Ты же не говоришь про?.. — испуг покривил ей, видимо, критическое мышление. Неужели подумала про Аккерманов?        — Не про кровных родственников. Я же, в отличие от Кенни, не отбитый наглухо ебанат.        Он сказал это и еле сдержался, чтобы не провести рукой по лицу, со стоном выдохнув. Если этого Аккермана не разорвет какой-нибудь Сивый в поединке из-за внезапной беспочвенной херни, то им ещё придется контактировать, если не отправляться сразу на совместные «поручения» от Лорда. Мерлин пощади.        — Значит да, — тихо отвечает Микаса, смотря снизу вверх на Жана, не имея сил на то, чтобы выровнять плечи. Внутренним порывом она хотела сорваться с места, но его взгляд пригвождал к месту. Не пожирательский, нет. Всего лишь... прохладно-золотистый взгляд Жана.        — Что?        — Мой ответ на твой вопрос — да. Я пошла бы на все, чтобы защитить любимого человека.        Любимого. Он не ослышался. И это поставило точку в возникновении другого, запасного, вопроса. Даже предложения — сбежать в Японию, пока не поздно, порадовать клан Хизуру. Встречайте, дорогие родственнички, блудная дочь возвращается. Ведите женихов, будем исправлять старые оплошности. Так или иначе, придерживается эта страна нейтралитета касательно того, существовать маглам наравне с магами, или нет, — Микаса предпочтет лечь в землю вместе с тем, кто скорее разрежет себе вены, чтобы все увидели как волшебная кровь вытекает из него словно из пивной бочки, пока не настанет время заткнуть пробоину, за которой останутся лишь магловские сгустки.        Жан смотрит прямо — сквозь неё: загнутые чёрные ресницы, тонкие изящные брови и серые глаза, подобные грозовым тучам, сгущающимся над его головой каждый долбанный вечер в последние года полтора. Он не видит неровного пробора в сияющих здоровьем волосах и пуговицу на блузке, что нечаянно расстегнулась, когда Микаса потянулась за миской карамельных хлопьев ещё за завтраком, не видит приоткрытых губ, что манили его всякий раз, когда она комментировала какой-нибудь свой доклад на уроках.        Он не видит, что она всё та же гриффиндорка, какой и определила себя в первый учебный день, хоть и призналась ему однажды, что Шляпа предлагала ей Слизерин.        Жан прикрывает глаза и опускает голову, ловя образ однокурсницы, которая без зазрения совести пропадает вечерами из гостиной, чтобы разделить моменты временной свободы с грязнокровкой. Пик не берут подколы и косые взгляды, она, видно, надышалась магловскими сигаретами, и потеряла оттого часть лобных долей мозга. Но Жан замечал долбанное, плебейское счастье на её лице, и давно сделал для себя вывод, что она — если однажды Порко Галлиарда выволокут на середину гостиной имения Форстеров, избитого до кровавых соплей и заплывших глаз, давая последний шанс на то, чтобы выдать местоположение ебучих шпионов или, на худой конец, драгоценности, спертой из хранилища Лестрейндж, — то Пик, не медля, подставится под смертельный луч своим небольшим телом, погибая вместе с ним.        Злая правда была в том, что Микаса выбрала не его, будь он хоть тысячу раз Избранным. Спасай он её хоть сто тысяч раз от блевотно-розового гнева Амбридж, или миллион раз говори «люблю». И он бы не мучился, выбери она саму себя и свое спокойствие. Оставь она всё то дерьмо, в которое её втягивает жизнь рядом с Йегером. Сбежав она на далёкий остров, до которого война, может, и не доберется.        Однако во всех существующих реальностях, сдавалось ему частенько, она бы никогда не выбрала его окончательно.        — Но я твоего сердца не удостоился, верно? — подняв взгляд и, вопросительно лишь для приличия, интересуется Кирштайн тихо-тихо, чтобы она не посмела ни на что другое отвлечься.        Микаса сжимает кулаки, — только не трогай его, — глядит затравленно.        Она не может ответить отрицательно. Она не может ответить утвердительно. Что ты, блять, можешь, Микаса Аккерман? Что она могла, кроме того, чтобы перекапывать сейчас обрывки воспоминаний, где Жана так много, что впору задохнуться. От его голоса, которым он говорит приятные и резкие, порой до противного правдивые вещи; которым он смеется, посылая вибрацию от её уха и вниз, по длинным ногам до кончиков поджимающихся пальцев. От его фигуры, опережающей её на несколько шагов на дежурствах, на которые выходит вместо Флока так часто, что она забывает, что он вообще-то не староста. От его прикосновений... Рук, что прикрывают ей рот, чтобы глушить стоны, когда он доводит её до исступления в местах, где обычно днем проходит учебный процесс. Языка, что сплетается с собственным в безумных, развязных поцелуях. Зубов, что оставляют отметины на теле, которое льнет к нему словно под действием любовного напитка.        Она перекапывает воспоминания, и ей кажется, что эти отрезки отражаются в её глазах как на проекционном экране, и что Жан видит всё вместе с ней, даже не проникая в её открытый как бланковая карта разум. И дышит она так громко, что до гипервентиляции лёгких осталось совсем чуть-чуть...        — Салазар, — выдыхает Кирштайн с каким-то неадекватным смешком. — Ты и себе признаться в этом честно не можешь.        Тот же Форстер не стыдится восторгаться школьными успехами Смита, параллельно с трепетом выжидая дня, когда благоговейно опустится на колени перед Лордом и протянет руку, чтобы принять черную краску под верхний слой кожи, что достигнет по дорожкам вен сердца. Дурачок.        А Микаса стыдится себя и того, к чему её тянет как мотылька на свет. И правильно делает, в какой-то мере. Но ни к чему их сравнивать.        Жан протягивает к ней руку медленно, поджигая фитиль, — видит, как она уговаривает себя не отшатнуться в сторону, — касается похолодевшей щеки тыльной стороной ладони и, блядский Годрик, ощущает прокатившуюся по телу негу от того, как Микаса прильнула к его пальцам, опустив ресницы.        Она робко поднимает руки, обхватывая его проклятое предплечье, высекая в памяти этот момент до мельчайших подробностей: его смиренный взгляд, красиво уложенные, нетронутые магией волосы, дыхание, достигающее открытых участков её шеи, запах парфюма, который чувствовала она на своей одежде даже после малейшего контакта... Ей всего этого было мало. Ей от всего, что могло их ждать, было непомерно и, кажется, впервые, до такой степени страшно.        Он не мог налюбоваться этой красивой — не его — девушкой, забывшей сейчас, наверное, даже собственное имя, пробормотав вместо него краткое «Жан». Ему было мало её, и хотелось спалить всё, что их окружало, к Мерлиновым чертям.        Но Жан отпустил. В сопровождении скрипа своих челюстей и хлопка двери пронаблюдал, как Микаса выходит в пустой коридор, ведь все уже поразбредались давно по аудиториям.        Мне кажется, я скоро сдохну. Мелькнули свежие отголоски. Кажется, эти слова должны принадлежать кому-то другому.