Любовь и война.

      Глубокая, темная ночь накрыла не только север от Лондона, она накрыла всю Шотландию.        Весь волшебный и маггловский мир.        Казалось, света больше нет и не будет. Вспышки молний давно сменились вспышками от темных проклятий. С неба падали не капли дождя — это были капли крови.       Война, которая длилась уже третий год, захватила всех. Поглотила, уничтожила, сложила трупы штабелями, позволяя тем, кто ее развязал, ходить по ним, не пачкая ноги в грязи. Только в крови.        Танцы на костях, их хруст по ощущениям как хруст своих собственных. Как будто кто-то периодически запускал руку в твои собственные внутренности и ковырялся там, завязывал в узел каждый орган и не собирался возвращать что-либо на место.       Ничего уже не спасти, совершенно точно. И никого.       Только ее. Разом сплетётся любовь и война       Спасти ее — его цель. Уничтожить ее — его прямое задание. Поручение, приказ — называй как хочешь.        Однако Драко всегда находил отговорки, причины не выполнять то, что ему велено. И это всегда была она — Гермиона Грейнджер.       Ее бесконечно вскинутая вверх рука на уроках в школе. Всегда верный ответ, твердый голос и полная уверенность в себе. Совсем малышка, она знала, что на своем месте. Всегда держала спину прямо, ровно, тянулась вверх за своей рукой. Туда же тянула свой красивый веснушчатый нос. Драко всегда было интересно, сколько именно веснушек там было.       “Она слишком умна для той, кто не должен был никогда оказаться в волшебном мире, Драко. Убей ее, и этот мир станет нашим”.       Лорд Воландеморт сначала просил. Почти по-доброму, по-отцовски. Когда он же убил отца Малфоя, своего приспешника, просьбы сменились приказами. Так же, как у Люциуса когда-то. И теперь Драко ждал: когда его настигнет участь отца?        Но время шло. Так тягуче долго. Жаль, что так же долго не тянулись спокойные школьные годы, когда Драко мог любоваться взрослеющей Грейнджер. Тогда она была так прекрасна, чиста и невинна. Ее руки были запачканы чернилами, а не кровью. Глаза блестели от жажды знаний, а не от бесконечных слез, а после — от жажды мести и возмездия.       Как сейчас, Драко помнил ее счастливую улыбку, когда он отправил ей подарок тайно. Коллекционное издание “Истории Хогвартса”, которую он стащил из библиотеки Мэнора. Она никогда до этого так не улыбалась. Малфой отдал бы что угодно, чтобы она улыбалась точно так же снова. Только ему.       Минуя очередную улицу, очередной пустой темный закоулок, Малфой едва не рычал. Снова и снова представлял ее, искал, пытался найти по магическому следу, но не мог. Никогда не мог все это время. Она приходила сама, когда хотела, но никогда не позволяла поймать ее. Никому, даже ему.       Так было и в школе. Она будто всегда исчезала, стоило ему чуть дольше задуматься о ней, попытаться найти глазами — она испарялась. В Большом зале, на занятиях — Грейнджер всегда была на виду. А потом ускользала.        Она появлялась неожиданно, тихо и громко одновременно, так, что заполняла собой все: каждый уголок пространства, каждый уголок души, сердца и сознания Малфоя. Ее школьная юбка, белая рубашка и жилет. Эти дурацкие цвета галстука Гриффиндора на ней не казались ему такими идиотскими. Ее кудри, буйные, длинные, блестящие в свете свечей замка. Они были как маяк.       Были.        Как и ее глаза. Карие, цвета шоколада и меда одновременно, они переливались даже в темноте. Особенно сильно, когда она стояла перед ним и смотрела снизу вверх. Когда улыбалась, даже когда отводила взгляд, Драко видел, как горели огнем ее радужки.       И теперь все это в прошедшем времени.       Кудри едва доставали до плеч, чаще были завязаны в тугой пучок. А глаза не блестели. Глаза болели, были налиты красным, часто мокрые от слез.        Девочка, Гермиона Джин Грейнджер, которая так звонко смеялась, сидя за столом со своими друзьями, похоронила их всех. Кого-то потеряла в куче трупов, что валялась вокруг Хогвартса. Кого-то даже не видела, просто знала, что их больше нет. И не будет.       Гарри, Рон, Джинни — ее лучшие друзья, ее семья — всех их она видела последний раз в тот день, когда Лорд заявился в школу. Как и они ее. Она сбежала, и где бегала, не знал даже Драко. Зато она всегда знала, где он.       И Малфой был уверен, она и сейчас знает. Видит, возможно, насмехается над ним, как над неумелым котенком, который пытается поймать мышку. Но она ведь знает, что он не охотится на нее, он защищает, оберегает.        Война продолжалась из-за нее. Будто ради нее. И Грейнджер прекрасно это знала. Знала и ухмылялась, приставляя к горлу Малфою клинок время от времени, стоило им встретиться.       “Ты же знаешь, что я убью тебя быстрее, чем ты решишь вдруг отдать меня в руки своему Лорду?”       Он знал. Знал, готов был упасть на колени перед ней, объясняться словами и жестами, чтобы она поняла, что этому не бывать. Никогда.       Малфой готов на что угодно, лишь бы ее перестали искать. Лишь бы закончилась война, и Гермиона была в ней единственной выжившей. Даже ценой его собственной жизни.       «Долго возишься с ней. Неужто не слышишь по запаху эту грязную кровь?»       Беллатриса, ковыряясь в зубах гоблинским кинжалом, однажды спросила его. Улыбнулась своей черной мерзкой улыбкой и противно засмеялась. Она ненавидела Грейнджер. Она умоляла едва не на коленях перед Лордом позволить ей убить Гермиону, но он был непреклонен.       Грейнджер нашла Беллу сама. Нашла и едва не распяла на одном из деревьев Запретного леса. Малфой узнал ее клинки в ногах и руках Беллы. А ее собственный гоблинский клинок торчал в ее горле, пропитываясь чистой, красной кровью. Такой же красной, как и у Грейнджер.       Она плакала. Плакала так горько, что Малфой едва не снимал с себя кожу. До дрожи в коленях хотелось стереть из памяти истерику Грейнджер, забрать ее боль себе. Хотелось, чтобы вся кровь была на его руках, не на ее.       Не на ее прекрасных пальчиках, что перебирали страницы книг. Страницы «Истории Хогвартса», зачитанной до дыр. А после, когда откладывала книгу, ее пальцы зарывались в его волосы, и Драко отключался. Отключался от всего, что говорили за пределами их мира на двоих. От всех и всего. Была она, ее пальцы и тихий шепот «а ты знаешь, что…»       Он не знал. Знал только, что перевернул бы весь мир, чтобы прямо сейчас добраться до нее. Коснуться впалых щек, обвести пальцем шрамик на подбородке, полученный в бою в Гринготтс. Поцеловать сладкие, закусанные, сухие губы. Поцеловать каждую веснушку, наконец-то посчитать их.       Сказать наконец-то «война закончилась».       Но как она может закончиться, если война — это и есть она, Гермиона Грейнджер?       Умнейшая ведьма своего поколения. Драко уверен, что всех поколений, прошлых и будущих. Разве могла школьница оказаться сильнее самого темного волшебника?        Могла, еще как могла.       И сейчас, перемещаясь из разрушенного, пылающего третий год Хогсмида, Драко понимал, что ее сила и ум бесят его. Она всегда на шаг впереди, даже на два. Он знал, что никогда не найдет ее труп у ног Лорда, никогда не услышит «девчонка пришла ко мне в руки».        Но зато он твердо был уверен в одном: однажды она все-таки придет. Придет, когда никто не будет готов. Никто не будет ожидать, подозревать.        «Ты можешь передать им, что не нужно меня искать. Я приду сама».       Почему-то никто не считает ее опасной. Не после смерти Беллы, не после уничтоженной сотни дементоров, что охраняли замок. Она просто бесила, но бояться по-прежнему ее не начали. И очень зря.       Замечая у ворот лежащее тело, Драко вернул маску на лицо. Подходя ближе, он увидел такую же, лежащую рядом, разломанную на две части. И труп Сивого.        Драко пнул его ногой, проверяя, убеждаясь в том, что он и правда мертв.        Что-то тревожное, жгучее, такое липкое стало подниматься по его телу прямо до самой макушки.       Еще один клинок, торчащий из шеи одного из Пожирателей.        Она здесь.        — Блять! — выругался Малфой и поспешил внутрь замка.       Антиаппарационный купол был до невозможности некстати. Но Грейнджер, как обычно, не остановило и это.        Драко бежал к замку, замечая новые и новые трупы. И каждый помеченный ее почерком. Клинок ровно в шею. Как ком в горле, которым застряла война и каждая потеря для Гермионы.        Малфой бежал, дыхание было рваным, казалось, он и вовсе может перестать дышать — так сильно хотелось найти ее. Хотелось снова проснуться в домике у озера, в который она приходила. Где пряталась в его объятиях так же, как пряталась раньше в нишах Хогвартса. Крепко обнимала и вдыхала его аромат. Драко всегда замирал, когда она делала это.        Так делала раньше мама. Нарцисса всегда подолгу обнимала сына, стоило им разлучиться на какое-то время.       Но ее больше нет. У Драко никого больше нет, кроме нее, кроме Грейнджер. И у них никого и ничего нет, кроме общей боли на двоих. Боли потерь и утраты. Боли и тяжести войны. Кроме любви, горящей, пылающей ярче всех сожженных домов.        Любви, которая началась в коридорах Хогвартса. И которая ни за что не должна в них закончиться.       Забегая в замок, Драко лишь на секунду остановился. Посмотрел на лестницу, ведущую наверх, и тут же рванул вперед.       Маяк, что всегда вел его — ее кудри, что даже во время войны пахли персиком и корицей — мелькнул на самом верху.        — Грейнджер, — шепнул себе под нос Драко, перебирая ступеньки ногами, — Грейнджер, блять!       Это было громче, достаточно громко, чтобы его голос коснулся и отлетел от стен.        Невыносимо было бежать за ней. Бежать за ней в запретную секцию. Бежать за ней в старый класс Трансфигурации или в теплицы. Бежать-бежать-бежать. И всегда находить. Встречаться взглядом с карими озорными глазами, обнимать, целовать, шептать на ушко и признаваться в любви. Каждый день, каждый час, как мальчишка, Драко готов был посвятить ей.       Сейчас, всегда рвущаяся отвечать, выполняющая все задания на отлично, она неслась в пекло. В руки своему палачу.       Лорд убьет ее. Если сможет.        И неизвестно, сможет ли он.       Грейнджер перебила всех его ПСов. Она сама уничтожила оставшиеся крестражи, уничтожила почти все части души темного волшебника. И осталось совсем немного.       Стук подошвы ботинок Драко отдавался ужасно громким эхом в тишине замка, однако он не слышал шагов Гермионы. Как тихий лесной зверек, она всегда была незаметной, неощутимой. Только в его руках она всегда была весомой. Она была всем.       И сейчас, минуя поворот за поворотом, Драко старался нагнать ее. Собирался ли он остановить ее, сам не знал. Да и разве она позволила бы?       Своевольная, иногда дикая, смелая и сильная, она всегда делала то, что хотела. А Драко стоял за ее спиной, как большая тень, и вытирал от крови ее клинки перед тем, как она снова запачкает их.       Скрип массивной двери, а затем и взгляд на вход в Большой зал — место, где восседал, правил Лорд после того, как Грейнджер взорвала мэнор — и Малфой снова ускорился. Выудил палочку и в несколько шагов настиг финальной точки своего маршрута.       Бесшумно заходя в приоткрытую дверь, Драко остановился за хрупкой спиной. Снова, как тень, навис над кудрявой девушкой, затаив дыхание.       — Ты привел ее, — хриплый, мертвенный голос Лорда донесся с конца зала, и Драко сглотнул желчь, — добро пожаловать, мисс Грейнджер.       Волшебник встал со своего трона и только успел сдвинуться с места, как Грейнджер выудила из-за спины что-то и швырнула прямо к ногам Лорда.       Голова змеи. Нагайна, заколотая маленькими волшебными клинками, покатилась по разбитому полу и остановилась прямо у края темной мантии.       Воландеморт, не наклоняя головы, опустил взгляд вниз. Посмотрел прямо на подарок, преподнесенный ему его гостьей, и снова посмотрел прямо, точно на Гермиону.       Ее плечи были расправлены, макушка тянулась вверх, прямо к потолку. Драко не видел ее лица, но был уверен: носик вздернут вверх, как тогда, когда она отвечала верно на занятиях в школе.       И она снова права. Снова сделала все, как нужно.       — Как некрасиво, мисс Грейнджер, — только сейчас Драко заметил в голосе Лорда слабость, — вы ведь в гостях.       — Я не в гостях, — ответила она спокойно, — я у себя дома.       Она едва слышно фыркнула и повела плечом. Драко опустил взгляд и увидел крепкую хватку ее руки на волшебной палочке. Древко, как продолжение ее руки, было готово к действию, было готово выпустить убивающее в любую секунду.        — Драко, дорогой, — обратился Лорд к Малфою, даже не видя его лица, — твоя подружка слишком много болтает.       Малфой совсем не слышно подошел ближе к спине Грейнджер, почти касаясь ее грудью через мантию. Она даже не вздрогнула, и Драко улыбнулся на один бок, пряча улыбку под маской. Точно смерть, он возвышался за спиной девушки. Выжидал. Наблюдал, как Лорд растягивает губы в победной улыбке.        — Убей ее, сынок, — он поднял палочку вверх, наводя прямо на Грейнджер.       Она тут же подняла свою.        — Авада Кедавра!       — Экспекто Патронум!       — Авада Кедавра!       Сразу два луча вылетело в воздух. Одновременно, в один голос.       Яркий белый луч выстрелил из палочки Драко в это же время. Огромный, почти искрящийся светом дракон встретил с зеленым убивающим лучом и поглотил его, тут же исчезая.       А второй зеленый луч угодил прямо в цель, стирая с земли последнее оставшееся зло. Стирая войну, заканчивая ее.       Драко опустил палочку одновременно с тем, как палочку опустила Грейнджер. Они оба какое-то время стояли неподвижно, пока Малфой не увидел едва заметное подрагивание плеч Гермионы.        Хуже войны были только ее слезы.        Долго не думая, Драко сорвал маску. Он со спины обхватил девушку в кольцо своих рук. Прижал к груди, обнимая. Забирая боль. Забирая все, что она могла и хотела ему сказать и показать.       — Я сделала это, — прошептала Гермиона, касаясь тонкими пальчиками крепких предплечий Драко.       Его губы опустились на макушку Грейнджер, нос втянул поглубже аромат персика и корицы. Теперь это больше не аромат Гермионы. Это аромат победы.       Победы в войне.       Победы в борьбе за нее и ее сердце. За ее любовь.        Победы за их будущее. За них.       Гермиона развернулась в кольцо рук Драко и подняла на него свои глаза. Блестящие от слез. Блестящие от облегчения. И от счастья?       Поднимая руку, Драко коснулся ее щеки, погладил большим пальцем. Смотрел так внимательно и долго, молча, не разрушая момент. А она смотрела в ответ.       — Тридцать семь, — сказал Драко, следом опуская губы на кончик носа Гермионы, — их тридцать семь.       Она улыбнулась и прикрыла глаза. Ее ладошка легла на щеку Драко, а большой палец погладил местечко возле губ.       — Ты посчитал, — сказала Грейнджер, проводя пальцем по губе Драко, чуть-чуть оттягивая ее вниз.       — Наконец-то, — он приподнял ее лицо за подбородок и наклонился, — я представил этот момент минуту назад. Мечтал о нем столько времени. А ты всегда ускользала.       — Я здесь, — прошептала Гермиона, — теперь всегда буду здесь.       Она привстала на носочки и сама коснулась губ Драко.       Война закончилась, а Гермиона Грейнджер осталась здесь, в руках Драко Малфоя. Она и ее тридцать семь веснушек на носу. Сливается грамма и фоно клинков Разгорается драма под вонь угольков И сшиты в один опус людьми Войны логос и лотос любви