Эпицентр

«Нельзя привязывать того, кто ещё не развязался с прошлым. Он не свободен – он ускользает, даже стоя рядом.» — Феора Лан, вампир-ученица Семи Тишин Утро наступило беспардонно. Жестко, с солнечными лучами, которые били по щекам Эмбри, как моральные пощёчины за всё пережитое ночью. Он застонал и перевернулся на живот, утонув лицом в подушке. Всё внутри него ныло: не тело, душа. Ему снилась она, с её ледяным взглядом, с пересохшими губами, с тем немым упрёком, что прятался в её плечах. Её поцелуй. Или, скорее, его. Необузданный. Слишком настоящий. Его тело чувствовалось будто чужим, натянутое, гудящее от воспоминаний, которые он никак не мог выбросить из головы. Поцелуй. Он зажмурил глаза во сне, как будто это могло стереть всё: её дыхание, тонкую дрожь пальцев, как она в последний миг всё-таки схватилась за него, чтобы не упасть. Её губы были чуть сухими, как обветренный лист. Но вкус Ноар остался где-то глубже, между рёбер, между тем, что можно забыть, и тем, что навсегда Эмбри проснулся не сам. Его не трогал мягкий свет утра, не манил запах кофе. Эмбри уже жалел, что не родился деревом. Его разбудило нечто гораздо более дикое, хохот. Громкий, многоголосый, волчий. Сначала ему показалось, что он всё ещё во сне, возможно, снится стая, которую переигрывают в каком-то ситкоме. Эмбри спал лицом в подушку. Настолько глубоко, что сны сливались с болью в челюсти — то ли от поцелуя, то ли от того, как он вцепился в себя, чтобы не сгореть. Его волосы торчали в разные стороны, губы были чуть припухшими, а одеяло сбилось к ногам, как после сражения. Он бы ещё спал. Но у стаи были другие планы. — ЧЕЙ ЭТО ВОЛЧИЙ ЗАД ОПЯТЬ СПИТ?! — завопил с коридора Джаред. БАХ! Дверь влетела внутрь с грохотом. За ней стояли четверо. Квил с кастрюлей и ложкой. Сет с двумя мисками хлопьев. Пол с подушкой, зажатой как щит. И Джейк, жующий морковку с таким видом, будто участвует в париже на выживание. Стоило ему распахнуть глаза, как в лицо ему летела подушка. Затем ещё одна. Затем Джаред. Он вздрогнул, когда в дверь влетели и другие, без стука, как пророчество апокалипсиса. — Вставай, Ромео с мехом! — прогремел голос Пола, пока дверь в комнату с грохотом отлетела в сторону. Эмбри поморщился в постели, закутавшись с головой, будто простыня могла защитить его от вчерашней реальности. Но увы, стая не прощает слабости, особенно утренней. — Да у него температура, глянь, какой красный! — заорал Джаред. — Или... — добавил Квил с подозрительной улыбкой, — просто ночевал не в своей койке? Это вызвало дружный «ууууууу» и смех по хижине. — Да пошли вы.. — выдавил Эмбри, грубо стягивая одеяло. Глаза красные, волосы торчат, как трава после урагана. Он выглядел как человек, переживший экзистенциальную катастрофу — но в окружении идиотов, которые ждут, когда он поднимет себе яйца на завтрак. — Эй, если что — мы не осуждаем. Просто предупреди, если в следующий раз снова решишь исчезнуть среди ночи, — сказал Сет, запихивая себе в рот что-то вроде протеинового батончика с видом полного невежества. Квил ударил по кастрюле. Эмбри взвыл, сполз с кровати и зарычал: — МНЕ СНИЛАСЬ НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, ПРИДУРКИ! — Не может быть, ты? И нормальная жизнь? — Джаред присвистнул. — Что, женаты вы уже там были? — А может, у вас там уже ипотека и двое лысых детей? — Сет прыснул хлопьями. Эмбри схватил подушку и метнул в Сета, но тот с военным рефлексом отбил её другой подушкой: — НЕ ТРОГАЙ МОЙ ОТЦОВСКИЙ ИМПУЛЬС! Все заржали. Кто-то завёлся настолько, что упал с кресла, сжимая живот. Эмбри, взлохмаченный, как будто спал в камне, сел на кровать, протирая лицо ладонями. Его глаза были красными не от слёз, а от внутреннего метания. Но это мало кого волновало. — Ты был у неё. — почти пропел Квил, присаживаясь напротив. — Я ставлю свой завтрак, что ты был у неё, брат. — Я... — начал Эмбри, но осёкся. Он не собирался им говорить о поцелуе. Не потому что стыдился — скорее потому, что это было слишком личное. Слишком хрупкое, свежее. Ещё пахло её кожей. Ещё помнил дрожь в её пальцах. — Что? Потерял язык, великий защитник сестры Беллы? — усмехнулся Пол, кидая ему одежду. — Или ты был у неё под окном? Скребся, как кот? Сет подхватил: — Или целовался? На этом настала гробовая тишина. Эмбри не ответил. Он просто поднял глаза. Один взгляд. Чуть заторможенный, немного виноватый, немного пьяный, от воспоминания. — ДА НУ! — взвыл Квил, вскакивая. — ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?! Эмбри прошептал сквозь зубы: — Это не для ваших ушей... — Аха-ха! Всё! Подтверждено! Там БЫЛО! — ОН ЕЙ ПОНРАВИЛСЯ! — ОН УЖЕ ДУМАЕТ, КАК ПЕРЕЕХАТЬ В ФОРКС! — Ты её ПОЦЕЛОВАЛ?! — подхватил Джаред, как будто им сейчас объявили, что они выиграли бесплатный бургер. Эмбри грозно зарычал: — Вы что, с ума сошли?! Это был момент спонтанный! Идите к чёрту! — Ты не понял, братец, — ухмыляясь, сказал Квил, усаживаясь на кровать. — "Ты поцеловал ЛЕГЕНДУ. Девушку, которая называла тебя ‘ходячим шкафом’. — Да это ж практически признание в любви! — серьёзно подхватил Джаред. — Когда тебя называют мебелью — это уже серьёзно. Они все смеялись, но не зло. Смех был братский, тот, что не режет, а лечит. Такой, какой возможен только между теми, кто видел тебя в самую хреновую минуту, в крови, в ярости, на грани. Эмбри резко встал, как бы намекая на окончание театра. Среди всего этого балагана, он сел с чашкой кофе, с мешками под глазами, думая только об одном. Как же она пахла. Как горела её кожа под его ладонью. Как дрогнули её губы. Как она не отвернулась. И в груди, под грудной костью, тихо, но с натиском волны — поднималось то, чего он не знал, как носить. Что невозможно было рассказать. Но он знал точно: весь этот шум — лучше, чем одиночное молчание внутри. И он был благодарен братве. Хоть и бухтел. Тут уж даже Сэм, проходящий мимо с кружкой кофе, глянул на них через плечо: — Вам правда нечем заняться, кроме того как стебать Эмбри с утра? — Конечно, — невозмутимо сказал Пол. — Это же наш способ сказать “мы тебя любим, придурок”. Эмбри фыркнул, но уже не мог сдержать кривой улыбки. Где-то между язвительными шутками и дебильными фразами — было что-то вроде дома. Братства. Того самого, что не даст тебе исчезнуть, даже если ты поцеловал чью-то сестру и почти заплакал. Утро было редким — прохладным, сонным, с запахом яичницы и поджаренных гренок. Эмбри сидел за длинным столом в доме Сэма, молча жуя тост с джемом, с видом человека, которого в душу вчера заглянули и не спросили, можно ли. — …губы… Эмбри сидел за столом, в одной руке у него дымился кофе, во второй — воздух, который он давно сжал в кулак. На нём была только старая футболка и треники. Волосы были растрёпаны, взгляд расфокусирован, как у быка, пережившего метель. Он просто сидел. И бормотал. — …такие… губы… сухие… — Он опять про это, да? — прошептал Сет, выглядывая из-за угла, где уже собрались Квил, Пол и даже Джаред, который обычно предпочитал не влезать в утреннюю драму. — Это уже третий раз за утро. Я засекал, — кивнул Квил. — Каждые пятнадцать минут он шепчет "губы". Я боюсь, он либо по уши, либо его прокляли. — Может, у него аллергия на поцелуи? Медленно умирает от страсти. — И кофе, похоже, не помогает. Хотя, может, он просто надеется найти её вкус на дне чашки. — Может, он думает, что если будет пить достаточно горячее, его сожжённый рот забудет о её губах? Эмбри, не реагируя, сделал глоток, смотрел в пустоту перед собой и хрипло прошептал: — ...пахла дождём... Пол не выдержал. Он рухнул на диван, уткнулся лицом в подушку и заржал: — Боже, да он пишет роман в голове. Дождь! Пахла дождём! Кто ты теперь, Эмбри — Николас Спаркс с волчьими лапами?! Квил сел рядом и заговорщически наклонился к Эмбри: — Эмбри. Слушай внимательно. Если ты сейчас не моргнёшь — мы вызовем шамана. Ты точно среди нас? — …волосы, — пробормотал Эмбри, качая головой. — …она… пахли дымом и вишней… — Чёрт, он уже дегустирует её на органы! — ахнул Сет. — Это что, поэтическая стадия запечатления? Джаред наконец вмешался: — Окей, народ, хватит. Эмбри, ты хотя бы понимаешь, что ты говоришь вслух? Эмбри поднял глаза. Медленно. Глубоко. Он выглядел так, будто видел не их, а её. Он моргнул, словно просыпаясь, и сказал: — Вы просто… не понимаете. Это были не губы. Это было… как дыхание жизни. Я... я чуть не провалился внутрь себя. Тишина. И только Сет не выдержал: — Так ты поцеловал её или умер?! Громкий взрыв смеха разнёсся по дому. Пол упал со стула, Квил вытирал слёзы, даже Джаред едва сдерживал ухмылку. Только Эмбри всё ещё держал кружку как святыню и шептал: — …её волосы… скользили по моим пальцам, как тёплый лёд… Сет присвистнул: — А я думал, что "тёплый лёд" — это оксюморон. А оказалось — это диагноз. Квил кивнул, делая вид, что записывает в блокнот: — Симптомы: шепчущий кофе, поэтическая одержимость, визуальный ступор. Диагноз: любовь к Ноар. Лечение: холодный душ и новая девушка. Пол прищурился: — Хотя бы скажи, Эмбри, — ты её поцеловал по-человечески или как отчаянный волк на грани срыва? Эмбри стоял, немного уставший, с чашкой кофе в руке, сутулый, с глазами, которые будто смотрели сквозь стены, сквозь утро, сквозь них всех. Он выдохнул… и без пафоса, без лишней театральности, будто пробормотал о погоде: — И то, и то. Тишина. Молчание накрыло комнату так резко, будто кто-то всосал весь кислород. Даже Сет, вечно болтающий, застыл с тостом наполовину у рта. — Что значит — “и то, и то”?! — первым заголосил Джаред, уронив ложку. — Ты хочешь сказать… вы целовались… больше одного раза?! Эмбри пожал плечами. — Я не считал. Время немного остановилось. Или я. Или всё. Сет, всё ещё не моргая, присвистнул: — Слушай, это уже не диагноз, это стадия. Мы теряем Эмбри. Он становится... романтическим существом. Волком с душой поэта. — Вы слышали это? Он поцеловал её “и так, и эдак”! — Куил хлопнул в ладони. — Эмбри, дружище, ты первый, кто умудрился запечатлиться и сразу прокачать уровень! У тебя было “поцелуй плюс” с апгрейдом на повтор! — У него было обновление! — подхватил Пол, — Ноар 2.0 — теперь с функцией повтора! Эмбри только пожал плечами, пытаясь не выдать, как на самом деле ему неуютно под этим вниманием. — Ребят, хватит уже, — буркнул он, — я не выбирал этот сценарий. Он сделал глоток кофе и попытался сосредоточиться. — Это было не так, как вы себе представляете. Не романтика из книжек и не игра на гитаре у костра. Просто… всё получилось странно и быстро. Джейкоб, с полуулыбкой и прищуром, поддразнил: — Странно и быстро? Это значит, что у тебя теперь есть время на подготовку к “тему нежности” или ты сразу прыгнул в омут с головой? — Я скорее пытался не упасть, — ответил Эмбри, — она хрупкая. Очень. Почти как фарфор. — Вот поэтому и целовал её “и так, и эдак”, — усмехнулся Пол. — Чтоб точно не разбить. Пока смех эхом разносился по комнате, Эмбри чувствовал, как тепло этого братства мягко обволакивает его. Пусть все шутят, пусть подкалывают — здесь он был собой. И даже если этот поцелуй перевернул что-то внутри, стая была рядом, чтобы держать крепко и не дать упасть. Джаред и Пол начали спорить о чём-то банальном — то ли о том, чей байк быстрее, то ли о чьём храпе вчера дрожал потолок. Смех был громкий, грубый, обыденный. Леа вошла тихо — как это всегда делала. Ни скрипа половиц, ни лишнего звука. В кухне, переполненной гулким смехом, её появление обрушилось, как лезвие по натянутой струне. Смех немного затих. Не сразу. На ней была старая майка с выцветшим принтом Nirvana и волосы, убранные в небрежный хвост. Она остановилась, опершись плечом о дверной косяк, и с полуприкрытыми глазами наблюдала за всей мужской истерией. Стая уже в который раз надрывала животы, обсуждая "мистический поцелуй" Эмбри, а Джаред уже даже пытался нарисовать схематичный план «зоны поцелуя» на салфетке. Эмбри сидел за столом, ещё с кружкой кофе в руках, тепло которой будто бы должно было отогреть его внутреннее оцепенение. Но оно не помогло — не в этот раз. Когда он поднял глаза и встретился с её взглядом, то едва не дёрнулся назад. — Я смотрю, у кого-то гормональный пик с утра, — протянула Леа, взглядом буравя Эмбри, как будто видела его насквозь. — Кто бы мог подумать: один поцелуй, и стая скатилась в 90-е, где вся жизнь — мелодрама на MTV. Стая замерла. — Утро доброе, Леа, — осторожно сказал Квил. Джаред кашлянул. Пол уставился в свой тост так, словно тот был выходом из неловкости. Сэм молча пил кофе. Даже воздух, казалось, хрустел. — Я сказала что-то не так, Квил? — её бровь взлетела, а голос был ледяной, как омут. — Или мне только кажется, что кое-кто теперь прячется по ночам, в чужих окнах, как серенада на лапах? Все дружно повернулись к Эмбри. Лицо Леи казалось выточенным из холодного камня — гордая линия подбородка, жёсткие скулы, напряжённые губы. Но именно в этом спокойствии пряталась тьма. Презрение. Боль, о которой она больше не кричала — теперь она смотрела ею. Прямо сквозь него. И этого оказалось достаточно. Тот напрягся, как провинившийся школьник. Он не успел даже вздохнуть, как Леа пошла дальше — её слова звучали спокойно, но как будто внутри — уже горел костёр: — Поцеловал, значит, — сухо сказала она, словно просто озвучила погоду. — Быстро ты. Никто не знал, как на это реагировать. Даже Пол, обычно не умолкавший, вдруг стал частью мебели. — Леа… — начал Эмбри, но она подняла руку, и он замолчал. — Знаешь, что самое смешное?–продолжила она, отступив на шаг, будто между ними действительно пролегла пропасть. — Она не знает. Ни-че-го. Ни про тебя. Ни про это. Ни про то, как теперь ты связан с ней крепче, чем цепью. Она даже не знает, что теперь у неё внутри — пуленепробиваемый ошейник. Ты поцеловал её, Эмбри. Ты украл её свободу — поцелуем. Даже не рассказав, к чему это ведёт. Сжёг мосты. А она — она даже не ведает, что на этот раз горишь не только ты. – Это не влюблённость, Эмбри. Это — колонизация души. И ты стал её первопроходцем. Её голос срывался — не на крик, а на обнажение. Без защиты. Без фильтра. Он не отвечал. Он не мог. Потому что в её словах всё резонировало с чем-то в нём самом, ещё не прожитым. Ещё не осознанным. И потому, что в этих словах — правда. Жестокая, но правдивая. Тишина. — Ты думаешь, она знает, во что ты её втягиваешь? Или ты просто надеешься, что она простит тебя задним числом? А она идёт медленно. Не сверяя шаг с чьим-то дыханием. Как скальпель. Как гроза, вошедшая без молнии, но с зарядом, от которого пульс прячется в горле. И всё это — ради одного взгляда. На Эмбри. — Ты знал?.. — её голос резанул воздух как стекло. Он прозвучал тихо, почти сдержанно — но от этого было только хуже.Тишина настала такая, будто весь дом задержал дыхание. — Ты знал, что у неё погибла семья? Эмбри застыл. Стая за его спиной тоже. Джаред опустил глаза. Пол будто хотел съязвить, но не смог. Эмбри не сразу понял, что именно сломалось внутри, когда Леа сказала это. Сначала — просто тишина. Слишком долгая для утреннего часа. А потом будто холодным железом провели по рёбрам изнутри. — Подожди, — выдохнул он, тяжело подняв взгляд. — Что ты... Он уже знал. Сердце, как проклятый барабан в груди, било в стенки. — Ты сказала — семья? Она не ответила. Только посмотрела на него, будто на человека, который слишком долго жил в собственном сне. Стая молчала. Даже Джаред. Даже Пол. Никто не шутил. Потому что даже шутка сейчас бы хрустнула, как ветка под снегом. — Чёрт... — он прошептал. — Чёрт... Глаза у него не были на мокром месте. Но всё тело — будто отвергло саму мысль, что он мог не знать этого раньше. Он поцеловал её. Он прикасался к ней, к чужой боли, не зная, какую цену платит она за одно прикосновение. Он хотел ответить Леи, хотел объяснить, но каждое слово застревало в горле. Потому что всё было правдой. И он знал, что Она не просто злится. Она страдает. Не от ревности, нет. Гораздо глубже. — Интересно, ты сам понял, что сделал?.. — голос звучал спокойно, почти слишком. Немного дрожал. В нём не было нот горечи — только холод. Как у воды, в которой когда-то утонула любовь. — Или ты всё ещё на стадии восторга от того, как красиво ложатся её губы под твои? Он открыл рот, но не нашёл слов. Она усмехнулась — не улыбкой, нет. Усмешкой, в которой всё: яд, сожаление, отчаяние и отвращение, сдобренное памятью. Она подошла ближе, медленно, будто каждое её движение говорило: «Ты больше мне не ровня». Её глаза золотые, уставшие, изрезанные бессонными ночами, искрились болью, но не той, что рвёт. А той, что долго точит изнутри. — Ты знаешь, что самое гнилое? — Леа усмехнулась, горько. Не весело. Так усмехаются только те, кому обещали рай, а дали землю, полную червей. — Ты и вправду думал, что у тебя хватит времени? Что ты как-то проникнешь в её жизнь по краю, аккуратно, как иглой? Но ты рванул — в лоб. И сделал хуже. Себе. Ей. Всем. Снова. Ведь ты, Эмбри, не думаешь. Ты просто горишь, а потом спрашиваешь, почему от пепла воняет? Она смотрела на него, как на предателя. На друга, который забыл, каково это — быть сломанным изнутри. — Ты не понял, да? — прошептала Леа, и в голосе просквозила почти нежность, изломанная и горькая. — Ты теперь её тень. След, который не исчезнет. А она даже не знает, что однажды ей будет больно просто дышать. А Эмбри сидел. Его сердце било в ребра. Тяжело. Глухо. Он впервые по-настоящему ощутил вес того, что совершил. Он встал. Медленно. Хотел заговорить. Растопить её. Но она уже шагнула назад. И в её взгляде было то, от чего у него сжалось всё внутри. — Ты такой же, как все они. Только злишься тише. Громко целуешь, а молчишь о последствиях. Ты сделал её своей. Но она даже не поняла, что теперь в ней будет жить кто-то чужой. Вечно. Эмбри сжал челюсть. — Я не выбирал. Леа кивнула, но в её лице не было злорадства. Только резкое сочувствие, болезненное, как правда. — Никто из нас не выбирал, Эмбри. Вот в чём самое жуткое. Она повернулась. И бросила — почти шепотом: — Знаешь, во мне не осталось злости. Только презрение. Потому что ты предал не меня. А ту, кто этого не заслужила. И только сейчас Она перевела взгляд на остальных. Они молчали. Никто не нашёлся, чтобы возразить. И вдруг она устало усмехнулась. Не от злости. От боли. — Удивительно, как часто вы путаете чувства с инстинктами. И как редко — умеете быть просто людьми. Она развернулась, не хлопая дверью. Но удар был всё равно слышен. Где-то внутри каждого из них. Особенно — в Эмбри. Дверь захлопнулась мягко. Но звук этот был громче любого рёва. Она ушла, оставив за собой воздух, полный электричества и слишком большого молчания. — Ну... — тихо сказал Джаред. — Утро стало ещё лучше. — Обожаю эту женщину, — пробормотал Пол с явной иронией. — Такой душевный завтрак: шрамы, боль, кофе и обвинения. Эмбри остался в кухне. С остывшей кружкой. С клеймом на груди. И с неотвратимостью, как будто теперь он в этом доме призрак, которого никто звать не хотел. Эмбри молча смотрел в окно. Он не знал, за что держаться — за чувства, за собственную вину или за призрачную надежду, что Ноар не сбежит от него, когда поймёт всё. А она поймёт.