Одержимые глаза

«Я дышу им, как ядом, добровольно — с каждым вдохом, всё глубже, всё жаднее. Он — моя слабость, моя пытка, моя последняя молитва. И пусть это разрушит меня до костей — я всё равно раскрою объятия, чтобы он меня распял.» ≻───── ☩ ─────≺       Мотель был холодным, пропахшим сыростью и ржавчиной. Сквозь щели в заколоченных окнах врывался ветер, несущий далёкие вопли отродий. Единственная лампа на тумбочке мигала, отбрасывая рваные тени на облупившиеся стены. Лэйн сидела на краю продавленного матраса, её пальцы сжимали потрёпанную тетрадь с записями о Книге Апокалипсиса, но мысли были далеко. Её шрамы — тонкие на запястьях, рваные на ногах — зудели под одеждой, напоминая о человеке, которое она не хотела вспоминать.       Ян стоял у стены, прислонившись плечом к облупившейся краске. Его чёрное пальто валялось на стуле, безрукавка с высоким воротником обтягивала подтянутую фигуру. Бинты туго обхватывали его запястья, плечо и живот, скрывая шрамы и тёмные лоскуты кожи, которые, как Лэйн знала, были не совсем его. Скобы на шраме левой щеки лязгнули, когда он повернул голову, поймав её взгляд. Его тёмно-зелёные глаза были глубокими, почти гипнотическими, с тенью усталости и чего-то ещё — голода, который он прятал за спокойствием.       — Ты не спишь, — осторожно начал он.       Девушка отложила тетрадь, её взгляд скользнул по его фигуре — по бинтам, по напряжённым мышцам под тканью. Её сердце билось быстрее и в каком-то смысле она была этому рада.       — Сны — не для таких, как мы, — ответила она, стараясь звучать твёрдо, но её голос дрогнул, выдавая накопленную усталость.       Ян шагнул к ней, изумрудные глаза скользнули по её лицу, задержались на губах, потом опустились к её запястьям, где рукав задрался, обнажив тонкие белёсые шрамы. Он не спросил о них, но Лэйн почувствовала, как его молчание тянет её, как магнит.       «Глупо врать. Притворяться ни к чему. Я знаю зачем он здесь, а он чувствует каково мне. Если я сделаю это с ним… Мне не будет так больно? Не будет. Уверена.»       Она встала, сокращая расстояние, её пальцы коснулись его безрукавки, ощутив тепло друга.       «Мы разделим эту боль. Мы заслужили счастье. Я не хочу сойти с ума в этом апокалипсисе. Только не одной. Мне больно. Страшно. И тебе тоже. Останься со мной этой ночью, Ян.»       Её дыхание сбилось, когда она подняла глаза, ища в его лице намёк на отказ, но нашла только тёмное, молчаливое желание.       — Это ошибка, — прошептала она, но её пальцы уже скользнули к его запястью, где бинты были туго затянуты.       Она потянула за край одного из них, медленно разматывая ткань, будто раскрывая его тайну. Под бинтами открылись шрамы — глубокие, неровные, переплетённые с тёмными лоскутами, которые казались чужеродными, пришитыми в отчаянии. Лэйн замерла, но вместо того, чтобы отстраниться, она обмотала бинт вокруг своей ладони, притягивая его к себе, словно связывая их боль.       Парень издал тихий звук — что-то между вздохом и рычанием. Его рука легла на её талию, пальцы сжали ткань её рубашки, и он притянул её ближе.       — Уверена?       Лёгкий кивок головы сменился внезапным столкновением губ — не мягко, а с жадностью, с отчаянием, будто они пытались заглушить крики своих демонов. Лэйн чувствовала лязг скоб на его шраме, когда он целовал её шею, его зубы слегка задели кожу, вызывая дрожь. Её руки скользнули под его безрукавку, пальцы наткнулись на бинты на его животе — тугие, пропитанные чем-то тёмным, почти липким. Она потянула ткань, обнажая рваные шрамы и лоскуты, которые казались живыми в тусклом свете. Ян не остановил её, только его дыхание стало тяжелее, когда её пальцы прошлись по его коже. Конечно же не чувствовал. Однако знал что чувствует она.       Её рубашка соскользнула на пол, обнажая её собственные шрамы — тонкие линии на запястьях, рваные следы на бёдрах. Ян замер, его взгляд скользнул по её телу, но он не спросил, только провёл пальцами по её коже, осторожно, но с силой, будто хотел запомнить каждый изъян. Она задрожала под его прикосновениями, руки потянули его ближе, пальцы всё ещё сжимали бинт с его запястья, который теперь связывал их.       «Люблю. Это не то же самое. Люблю…»       Они упали на матрас, их тела сплелись в лихорадочном ритме. Ян был одновременно осторожным и требовательным, его руки сжимали её бёдра, оставляя лёгкие следы, но избегая её шрамов, будто зная, где её боль. Та цеплялась за него, ногти впивались в его плечи, где бинты скрывали ещё больше шрамов. Она чувствовала, как его губы находят её кожу — шею, ключицу, грудь, — и каждый поцелуй был смесью нежности и отчаяния. Бинт, всё ещё зажатый в её руке, натянулся между ними, когда она притянула его ближе, их дыхание смешалось, а стоны заглушали вой ветра за окном.       «…но не его.»       Всё закончилось даже быстрее, чем она ожидала, они лежали на смятых простынях, пот и тепло их тел всё ещё связывали их. И проблема была вовсе не в нём. Она смотрела в потолок, её грудь тяжело вздымалась. Ян повернулся к ней, его пальцы скользнули по её запястью, где тонкие шрамы были едва заметны в тусклом свете. Он провёл большим пальцем по одному из них, его брови нахмурились.       «Глупая. Почему это не то. Не то же самое?»       — Теперь…могу узнать? Откуда это? — спросил он тихо, его голос был мягким, но с ноткой настойчивости. — И на ногах… что с тобой случилось?       Лэйн напряглась, её взгляд метнулся к его плечу, где бинты были смяты, обнажая край тёмного лоскута, пришитого к коже. Она потянула бинт, всё ещё обмотанный вокруг её ладони, и обвила его вокруг своего запястья, прикрывая шрамы.       — А это? — она кивнула на его живот, где шрамы и лоскуты создавали пугающую мозаику. — Твои тоже не от случайных царапин.       Ян смотрел на неё, его зелёные глаза потемнели, но он не стал давить. Его рука легла на её спину, тёплая и тяжёлая, и он притянул её ближе. Она уткнулась в его плечо, где бинты пахли чем-то резким, почти лекарственным.       — Не сейчас, — прошептала она, её голос дрожал, но она прижалась к нему сильнее, словно боялась, что он исчезнет, как всегда.       Пальцы гладили её спину, медленно, успокаивающе. Тело всё ещё дрожало от близости с Яном, его тепло было якорем, удерживающим её от падения в бездну. Она искала убежища в его объятиях, прижимаясь к его груди. Её собственные шрамы — тонкие линии на запястьях, рваные следы на ногах — зудели, напоминая о боли, которую она прятала, как бы она не старалась.       На мгновение глаза закрылись.       «Я забуду. Забуду. Всё пропадёт.»       Голос — глубокий, с ядовитой насмешкой — прорезал её мысли:       «Это не то же самое, Лэйн. Ты знаешь, чего хочешь.»       Девушка вздрогнула, знакомый голос принадлежал Каину — его присутствие было таким реальным, что она почти чувствовала его дыхание на своей шее. В её воображении — или, возможно, в реальности, которую она не могла принять — он стоял за спиной Яна, его пепельные волосы сияли в тусклом свете, голубые глаза вспыхивали алым, как раскалённые угли.       — Что-то не так? — прошептал любовник.       «Опять…»       Она висела на холодном алтаре, цепи звякнули, сковывая её запястья и лодыжки, металл впился в её шрамы, усиливая их боль. Каин возвышался над ней, его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть в его глаза — пылающие, гипнотические, в которых она тонула, как в бездне. Его любовь выражалась в этом — в её взгляде, в том, как она не могла отвести глаза, даже когда его руки скользили по её телу, сжимая её талию, оставляя болезненные синяки на коже. Иначе и не умел. Его губы нашли её, задерживая грубым поцелуем, с привкусом крови и пепла, и он шептал, голосом наполненным ядом, проникающим в её кровь:       «Ты не сможешь без этого, Лэйн. Без меня.»       Цепи звякнули снова, когда она дёрнулась, но его взгляд держал её крепче любых оков.       Девушка задыхаясь вновь распахнула глаза. Ян смотрел на неё, его брови нахмурились, но она не дала ему заговорить.       «Тебя здесь нет. Это галлюцинации. Галлюцинации.»       Стараясь игнорировать видения, нависла над партнёром, длинные черные волосы упали на лицо партнера, и она впилась в его губы с лихорадочной жадностью, будто могла стереть образ ангела, изгнать его из своего разума.       «Тебя больше нет. Нет.»       Ян ответил, его руки сжали её бёдра, пальцы задели рваные шрамы на её ногах, но он не остановился, его зубы слегка прикусили тонкую кожу шеи, вызывая дрожь. Лэйн потянула бинт с его запястья, разматывая его, обматывая вокруг своей ладони, притягивая к себе, словно могла привязать себя к нему, к реальности и перестать бредить.       Но Каин был здесь. Его присутствие — реальное или нет — сгущало воздух. Лэйн почувствовала, как невидимые пальцы коснулись её подбородка, притягивая её лицо. Она задрожала, её губы всё ещё были на губах Яна, но в её голове Каин целовал её, его алые глаза горели, требуя, чтобы она смотрела на него.       «Взгляни на меня, Лэйн. Только на меня.»       Раздался приказ и она не могла сопротивляться. Её взгляд метнулся в темноту за Яном, где тень Каина казалась почти осязаемой, а улыбка одновременно жестокой и притягательной.       Она задохнулась, движения стали яростными, почти отчаянными, как будто она могла изгнать Каина, утопив себя в Яне. Но его алые глаза были везде, держали её, как тогда цепи на алтаре, и она не могла отвести взгляд.       Сквозь щели в потолке пробивался багровый свет — не солнце, но что-то иное, чуждое миру живых. Тот, кто взглянул бы вверх, увидел бы разлом, зияющий в небе, как рана на плоти мироздания.       Её руки были вытянуты вверх, запястья сжаты тяжёлыми цепями. Металл был холоден, и в том, как он врезался в старые шрамы, было что-то большее, чем просто физическая боль — словно сама её вина в это создание, сдержанная годами, теперь взывала к расплате.       Будто поднесённая в дар, с телом, исписанным тонкими белыми следами — шрамы на плечах, бёдрах, ногах. Следы от когтей, ран, попыток побега — всё обнажено, всё выставлено перед тем, кто возвышался над ней. Она дрожала не от страха — а от узнавания. Оттого, что где-то в ней уже знали, к чему всё ведёт. От света — к греху, от воли небес — к собственному безумию.       Он начал говорить. Слова на языке, которого не учат на Земле. Каждое произнесённое имя, каждый глагол, каждое звено древней молитвы отдавало эхом в воздухе — гулким, как удар колокола. Это не было заклинание. Это была литургия. Она чувствовала, как речь проникает в неё, как пульс становится частью ритма этих слов. Она — сосуд, алтарь — жертвенник.       Он не просто удерживал её — он фиксировал её для ритуала, как священник поднимает нож над агнцем. Его пальцы прошлись по шрамам — не как мужчина по женщине, а как служитель по ранам святого мученика. Он будто удостоверялся: да, она пострадала. Да, она готова.       — Смотри на меня, — тихо прозвучало у уха. — И пусть эти шрамы станут искуплением.       Он не требовал — он забирал. Он знал её. И в этом знании она уже была принесена в жертву.       Лэйн хотела закричать — от боли, от унижения, от невыносимого света, которым обжигали её собственные мысли. Но из горла вырвался лишь стон — глухой, как дыхание умирающего.       Каин склонился к ней. Его губы почти касались её лба — как в жесте благословения. Он шептал на ухо слова, от которых дрожала не кожа, а кости. Слова древних, слова изгнанных, слова, которых даже в Книге Апокалипсиса не было.       Сжимал её ребра, как будто хотел вскрыть сердце — и она, задыхаясь, тянулась к нему, потому что другого выбора у неё больше не было.       Он не просто овладевал ею — он посвящал. Она не принадлежала больше себе. Была отмечена, ослеплена, распята.       Цепи на лодыжках тянули её ноги ещё дальше, растирая, обнажая её новые кровавые шрамы, и она почувствовала, как его взгляд скользит по ним, словно они были его собственностью. Они крепко стягивались вокруг нагого тела, напоминая объятия любовника. Кровь ажурным алым платьем стекала по изгибам её груди и бёдер.       — Mea culpa, mea maxima culpa.       Латынь текла из его уст, как исповедь, но это была не его вина, а её — или так казалось под его взглядом. Он наклонился, его губы нашли её, поцелуй был почти жестоким, издевательским, но Лэйн ответила, её губы задрожали под его напором. Он шептал сквозь поцелуи, слова на латыни — peccavi, peccavi in te — вливались в неё, как яд, каждое слово было ударом, который она принимала.       Поцелуй углублялся, с новыми ощущениями, с привкусом её крови, и задыхаясь, тело выгибалась к нему, несмотря на цепи, несмотря на страх.       — Domine meus, ego sum tuus, — шептал он, прикусывая её нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы выступила кровь, и слизывая её, медленно, не опуская глаза.       Оковы ослабли — к затёкшим рукам прилила кровь, и девушка удручённо захрипела.       Разум кричал, чтобы вернуться к Яну, но тело было приковано к воспоминаниям. Она наклонила голову вперёд, осторожно, насколько позволяла его хватка, её губы потянулись к нему, к его ядовитой притягательности. Но Каин сжал её волосы сильнее, не позволяя коснуться, заставляя её смотреть только в его глаза. Ян, всё ещё держа её, провёл пальцами спускаясь от подбородка до грудей. Девушка издала короткий стон, спина выгнулась между ними — Яном, осторожным и реальным, и Каином, чья тень дурманила её разум.       И ещё сильнее вытянулась, когда ангел потянул её намотанные длинные волосы на кулак. Она почувствовала, как его пальцы скользнули по её шее, сжимая, но не до боли, а до дрожи, что пробежала по её телу.       Член партнёра повторно вошёл, не забывая о движениях, выводящих прекрасный румянец на фарфоровой коже, скользя пальцами вверх к клитору, напоминая об остатках прошлого оргазма.       Она содрогается, прячет лицо ему в шею, затыкая рот солоноватой кожей.       Всё тело сжалось и заныло от очередного оргазма. Безумие. Блаженное чувство соприкосновение тел.       — Нежная. — шептал охотник, прижимает к себе ближе, наслаждаясь каждым приглушенным стоном и тем как сильно сжимаются ноги вокруг его бёдер.       Рука на горле сжалась, заставляя яркие образы чертей плясать в глазах ярче.       — Бред, грешница, внимай моему голосу. И только моему. — вынимая свои пальцы, поднимает их ко рту, слизывая влагу.       Боль была наркотиком, доводившим до исступления. Прижавшись ещё сильнее, снова наращивал темп, тяжело дыша в губы, обозначая, что конец уже близко. Измождённый вид удачно дополнял картину: выделялись влажные от пота и слёз ресницы, слипшиеся, словно паучьи лапки.       Ян выдохнул в её ключицу, горячее дыхание обожгло кожу. Ангел не отставая прижался грудью со спины, его пепельно-белые волосы касались её шеи, а холодные пальцы протянулись к её талии, спускаясь ниже. Он поднял её подбородок вверх, заставляя встретить его алые, пылающие глаза, шепча на латыни — «Haec est pessima omnium beatitudo, pulcherrima maledictionum».       «Tu es quem precor, sed etiam quem infelicem facio».       Он склонился так близко, что его дыхание спуталось с её собственным — горячее, неровное.       — Посмотри на меня, Лэйн… — прошептал он ей на ухо, глухо, почти с мольбой, но так, чтоб это слышала только она. — Взгляни.       Словно заклятие. Губы — не касаясь — едва прошли по линии её скулы, затаившись у виска. Но не страх остановил её. Он ждал — не её покорности, нет. Он ждал её взгляда. Как голодный, как одержимый.       «…хочу видеть каждый твой тяжёлый вздох…»       Пальцы надавили на клитор, дразня нервные окончания и вырывая судорожные вдохи из её груди, заставляя раздвинуть ноги шире, желая ощутить больше.       «…каждый трепет ресниц, каждый румянец на коже, каждый синяк…»       Девушка разомкнула ресницы — медленно, будто через сопротивление собственного тела. Их глаза встретились.       «…каждый кончик намокших и слипшихся от пота волос на лбу.»       Сияние в глубине глаз рванулось наружу — алое, яркое, неземное, как свет разлома, но направленное только на неё. На неё — его икону, его грех, его святотатственное поклонение.       — Не отворачивайся, — выдохнул он. — Я хочу видеть о чем ком ты думаешь. Хочу видеть, как ты содрогаешься от моих рук, от моих ласк, сгорая в моих глазах.       Не её тело. Не её мольбы. Её глаза. Взгляд, в котором отражается то, как она горит. В котором он отражается сам — целиком, без искажения.       Веки дрогнули, и хотя взгляд всё ещё был устремлён на него — преданный, без остатка отданный — в глазах уже проступала влага. Слёзы не просились наружу, они вгрызались изнутри.       — Назови меня чудовищем. Кричи, что ненавидишь. Скажи, что я — всё, что ломало тебя. Но ты будешь думать обо мне. Когда останешься одна, когда дотронешься до шрамов, что я оставил… Ты вспомнишь. И это будет не боль — это буду я.       Слеза сорвалась — тяжёлая, теплая и вовсе не от удовольствия. Лэйн резко вдохнула, словно пыталась её удержать, но не смогла. Он молча провёл пальцем по её лицу — неспешно, безжалостно, растирая слезу по щеке. Как тогда кровь, на алтаре.       Тогда он сделал это, обмакнув палец в её кровь — и прочертил по лицу путь слезы, как метку. Сейчас он повторил жест, будто возвращал её к тому моменту — к их священному союзу, к обряду, который никогда не закончился.       «Не оставляй меня…»                   (я и не уходил, Лэйн) «Не оставляй меня!»                   (всегда в твоей голове) «Не оставляй…меня» ≻───── ☩ ─────≺       Ветер надрывал шторы, впуская в комнату ночной холод и невидимую, почти осязаемую усталость. Балкон был пуст, только каменные перила, пахнущие влажной пылью, да два бокала с вином, оставленные по разные стороны, как границы между «до» и «после».       Лэйн стояла, отвернувшись, ни один огонь внизу, ни шелест листвы, ни даже тишина, зависшая между ними, не могли сгладить остроту её дыхания. Она выпрямилась, натянуто легко, как те, кто уже решил, но всё ещё надеется, что кто-то решит за них.       — Я не могу, Ян.       Слова были тихими, ровными, но с теми надломами, что слышны только тем, кто слушает сердцем. Ян был из тех. Минуту молчал. Он знал — глупо спрашивать «что» или «зачем». Но спросил. Потому что желал опровержения. Тихо, почти по привычке:       — Почему… он?       Лэйн задержала дыхание. Пальцы сжали балюстраду. На мгновение казалось, что она не ответит вовсе — просто уйдёт, растворится в коридоре.       Но она повернулась.       — Потому что когда он смотрит на меня… я не могу лгать, даже себе. Я прощу ему всё. Не достаточно ли этого?.. — её голос сорвался, сама чётко осознавая, не хотя произносить такие вещи вслух. — А ты заслуживаешь тех, кто умеет быть рядом не из боли.       Ян молчал какое-то время, позволяя тишине набрать вес, прежде чем ответить:       — В таком случае лучше одиночество. К чему причинять боль мне — заявляясь ночью, а себе — думая о нём?       Лэйн вздрогнула. Не от слов, а от того, как бережно он их произнёс. Без злости. Без упрёка. Почти по-доброму. А от этого — ещё хуже. Она отвела взгляд, будто не выдержала собственной тени, пролитой этими фразами.       — Я… не пришла за прощением, — выдохнула она, глядя в темноту города, — но и не хотела делать больно. Просто… не знала, куда идти.       Она закрыла глаза. И секунду стояла, как кто-то, кто вот-вот скажет что-то важное. Но не сказала. Сделала шаг назад — и всё же исчезла в коридоре.       А он остался. С её бокалом. С её запахом в воздухе. С её выбором, сделанным не в его пользу.