Игра

      1980       Позади Регулуса с каменным стоном разъехались стенные блоки его темницы. В спину иголками впился страх, заставив дёрнуться и замереть. Чернила жирной каплей сорвались с кончика пера и кляксой расползлись по пергаменту.       Раздались шаги — неспешный звон каблуков. Не было нужды оборачиваться, чтобы понять, кто это. Его неизменная тюремщица. Вот уже сколько месяцев? Какое сейчас время года? Он не знал.       Сдерживая дрожь, он отложил перо и убрал руки подальше от своих записей, чтобы не испортить их. Беллатриса приблизилась и остановилась за спинкой жёсткого стула, на котором он сидел. Он чувствовал её присутствие, как кролик ощущает взгляд голодного удава.       — Ты так любишь нумерологию, Регулус, — протянула Беллатриса, с притворной нежностью коснувшись его плеча. — Все эти расчёты, уравнения…       Она покопошилась пальцами в бумагах на его столе, заставив его внутренне сжаться. Если она уничтожит их, ему придётся писать всё заново, повторять работу последних дней. Но она милостиво оставила всё в целости, хоть и учинила беспорядок.       — Я придумала игру, — продолжила она. — Загадай число. — Рассмеялась. — Мы оба загадаем. И если ты верно угадаешь моё, то сегодня мы обойдёмся без пыток.       Комок страха поднялся к его горлу. Нет никаких «если». Она пришла сюда мучить его, и все эти условия — лишь способ подразнить надеждой.       — Если ты загадаешь большее число, чем я, — продолжила она глумливо, — то я наложу столько Круциатусов, сколько ты сказал. Если же ты назовёшь меньшее число, то проклятий будет вдвое больше, чем я загадала. Неплохую задачку я для тебя придумала, что скажешь?       В памяти Регулуса вспыхнули один за другим все её визиты, когда дело доходило до Непростительного. Их накопилось уже немало, и всё же привыкнуть к этому было невозможно. Он помнил Круциатусы и других Пожирателей, но по сравнению с проклятьями Мадам они казались просто укусами насекомых. Думать об её игре стало почти невозможно из-за ужаса, обратившего в камень мышцы и мысли.       Беллатриса кружила вокруг, посмеиваясь и задевая волосы Регулуса пальцами.       — Тебе нужна подсказка, — наконец сказала она, и он ощутил твёрдое прикосновение к точке сзади на шее, прямо под линией роста волос.       Её палочка. Он знал это прикосновение слишком хорошо. Он закрыл глаза, невольно пытаясь исчезнуть из этой камеры (а лучше бы из этой жизни). Конечно, это не помогло. Прикосновение наполнилось огнём, стало жечься. Кончик её палочки раскалялся, как зажжённая сигарета или кочерга в камине.       Жар нарастал постепенно, потому Регулус смог не вздрогнуть и сдержать стон. Он был всё ещё слишком гордым, чтобы показывать боль. Впрочем, порой она достигала такой степени, что он на мгновение терял сознание, и крик, сидевший до этого в горле, вырывался. Сейчас было даже не близко. Он сделал вид, будто не чувствует, как по загривку расползается ожог. Раскалённый кончик палочки смещался по коже, рисуя какую-то фигуру, а Регулус часто дышал, принимая эту боль. Наконец Беллатриса отстранила палочку.       — Чтобы ты не думал, что я жульничаю, — сказала она со зловещей игривостью, — я записала число.       Собравшись с мыслями, Регулус попытался сфокусироваться на вероятностях. Он мог рассчитать более выгодное число, верно? Ох, ради Салазара, разве что в теории…       Сквозь боль он сосредоточился на ожоге, вспоминая каждый миг, когда тот рос на шее. Там абсолютно точно лишь одна цифра. Однозначное число. Это уже неплохо: сужает круг поисков и к тому же… Он судорожно втянул воздух, пытаясь продолжить эту мысль. Максимум, что могла загадать Беллатриса, — девять. Если это действительно так и он назовёт меньшее число, она удвоит эту девятку. Восемнадцать. Нет, это немыслимо! Она не может набросить на него восемнадцать проклятий! Он умрёт, он безвозвратно сойдёт с ума от такой муки! Нет, она не может… Она может.       Достаточно было краем глаза увидеть её ухмылку, чтобы понять, она может и не такое.       Второе, что Регулус понял по движениям обжигающей палочки: в числе, которое Беллатриса на нём написала, точно были круглые линии. Значит, это не единица, не четвёрка и не семёрка. Все остальные варианты остаются. Начиная от нуля, но его она, конечно, не стала бы загадывать. Значит, два, три, пять, шесть, восемь, девять.       Его мысли снова начали путаться от страха. За каждой из этих цифр стояло слишком много боли, чтобы он мог хладнокровно размышлять. Вместе с тем только холодные размышления могли ему помочь в этой жестокой игре.       — Ну же! — нетерпеливо поторопила его Беллатриса. — Считаю до десяти, и если ты не сделаешь ставку, малыш Реджи…       Ей не требовалось продолжать, чтобы он понял угрозу.       Он медленно выдохнул, пытаясь выбросить из головы всё лишнее. Воздвиг щиты Окклюменции, загораживаясь от собственных мыслей и ужаса. Стоило сделать это, и на ум пришла свежая идея. Был ещё один способ победить в этой игре — прочесть мысли Беллатрисы. Узнать наверняка, что она загадала. Вот только такая победа, надо полагать, обернётся для Регулуса неведомым прежде уровнем агонии. Ведь это будет проявление дерзости и неповиновения.       Из-за них он здесь.       Самым подлым было то, что он уже не помнил, как именно предал Тёмного Лорда. Стараниями Беллатрисы это стёрлось из памяти. Он знал лишь, что пытался погубить Повелителя, имел дерзость бросить ему вызов, и за это до конца своих дней будет отбывать наказание в этой темнице. Пока милорд и миледи не сочтут, что он наказан достаточно, и не позволят ему умереть.       — Четы-ыре… Пя-ять… — нараспев отсчитывала Беллатриса.       Регулус резко выдохнул, возвращаясь мыслями в реальность. Нет, легилименция не выход. Всё, что ему остаётся, — это назвать число наугад, а затем принять кару. В конце концов, какая разница? Это чёртова рулетка! Он не может знать правильного ответа, и ошибка почти неизбежна.       Сказав «Девять», он обречёт себя на агонию, после которой долгими днями не сможет связно говорить, но гарантирует сам себе, что пыток не будет ещё больше. Что все они уложатся в один день. Что Беллатриса не станет приводить его в чувства снова и снова, чтобы продолжить, чтобы раздавить остатки его гордости и самосознания.       — Се-емь.. — звучал голос Беллатрисы. — Во-осемь…       Цифры сбивали его мысли. Волей-неволей он пытался уловить в её интонациях намёк: вдруг ту самую цифру она произнесёт как-то иначе? Но ничего похожего на подсказку разобрать не мог.       Он ощутил, как к глазам подступают слёзы отчаяния. Если бы, едва войдя в темницу, она сразу бросила в него Круциатус, это стало бы меньшей пыткой. Не было бы хотя бы этой проклятой надежды. Не было бы чувства, что он сам виноват. Что он мог избежать наказания, но ошибся.       И всё же худшее, что он мог теперь, — это не сказать ничего. Отказаться играть в её игру. Неважно, будет ли это дерзостью или трусостью, в обоих случаях расплата станет немыслимым кошмаром.       Всё что угодно станет немыслимым кошмаром.       Он опустил взгляд на бумаги, разбросанные по столу, и выхватил цифру, которая первая попалась на глаза.       — Три, — сказал он одновременно с тем, как Беллатриса произнесла «Десять!», завершая отсчёт.       Повисла грузная тишина.       «Ну вот и всё, — понял он, — ты напросился». Это слишком маленькое число, теперь десять проклятий — минимум. Минимум. Такого ещё не было. Он не знал точно, сколько раз раньше она накладывала Круциатус, но, кажется, после пятого он уже никогда не задерживался в сознании.       Сейчас… Мерлин, за что же ему это? За что? Он сжал подлокотники жёсткого кресла, на котором сидел всё это время, и медленно обернулся.       — Прошу, миледи, позвольте мне сложить бумаги, прежде чем вы приступите, — дрожащим голосом взмолился он.       В этой просьбе была и попытка оттянуть неизбежное, и стремление сохранить гордость перед этим неизбежным… и практическая составляющая. После пыток здесь всё будет размётано, бумаги могут сгореть или размокнуть в грязи. А там по-прежнему ценные записи, которые ему предстоит презентовать Тёмному Лорду. В интересах Регулуса сохранить их в целости.       Холодные пальцы легли ему на макушку, переплелись с прядями его волос и потянули голову вверх. Он подчинился, стараясь дышать глубоко. Запас воздуха скоро ему понадобится. Под Круциатусом лёгкие сжимаются в такой комок, что о дыхании можно забыть, как о детской сказке.       — В этом нет необходимости, ужик, — процедила Беллатриса. — Ты угадал.       Он не сразу понял, что это значит. Что именно он угадал и почему она говорит об этом? Он настолько успел распрощаться с надеждой. А ведь, по существу, его шанс на везение был один к шести — больше шестнадцати процентов, не так уж мало.       Беллатриса дёрнула его за волосы, заставляя встать, и толкнула к зеркалу. Собственное отражение Регулус едва узнавал. Неужели этот тощий серокожий призрак — это он? Сейчас, когда рядом розовело распалённое лицо Беллатрисы, становилось особенно заметно, как жалко и отвратительно выглядит он сам.       Беллатриса извлекла из складок платья карманное зеркальце в чёрной оправе и повернула его так, чтобы Регулус увидел отражение ожога. Там действительно была тройка. Тревожное облегчение пробежало по телу волной слабости.       Он опасливо поднял глаза на отражение своей тюремщицы. Неужели она сдержит слово? Она казалась раздосадованной и взбешённой. Регулус поймал себя на том, что до крови прокусил губу. Пытаясь высчитать правильное число и угадать ответ, он даже не подумал о том, какую ярость рискует этим вызвать.       — Ты жульничал! — взвизгнула Беллатриса.       — Мадам, клянусь!.. Вы обещали. — Он почувствовал, что глаза снова щиплет, на этот раз от обиды и бессилия. — Если вы не сдержите слова, то не сможете снова мучить меня этими играми, — прошептал он. — А ведь они вам нравятся, ещё как…       Внезапно смягчившись, Беллатриса обняла его со спины и провела ногтями ему по щеке, оставляя приятное жжение.       Какого чёрта оно могло быть приятным?! Но, Мерлин… Регулусу было семнадцать. Беллатриса была женщиной. Единственной, которую он видел в последние месяцы. Существовали вещи более сильные, чем здравый смысл и даже чем инстинкт самосохранения. Когда Беллатриса касалась его так, он терялся в её острых ласках.       Он давно сходил с ума. Тянулся к ней, мечтал о ней, хотя она успела стать его личным дьяволом.       — Хорошо, ужик, — промурлыкала она, пальцами второй руки вышагивая по его бедру. — На этот раз ты выиграл. И я даже увеличу твою награду, — она потянулась губами к его уху, и щекотка от её дыхания пробежала мурашками вниз по его позвоночнику. — Можешь загадать одно желание.       Её шёпот опалял. Она лизнула обожжённую кожу на его загривке, и он содрогнулся от смеси боли и желания. В зеркале отражалась их странная пара — двоюродные брат и сестра, забывшие о своём родстве. Ни кровных привязанностей, ни приличий, подобающих родственникам, между ними не осталось.       «Одно желание» — эти слова эхом повторялись в его голове. Что он мог загадать?       …Свободу?       Об этом можно было и не мечтать. Ляпнув такое, он впустую потратит драгоценный шанс.       …Смерть?       Он будет сокрушаться позже, но в эти секунды ему вовсе не хотелось умирать. Он обжигающе остро ощущал, как мало ему довелось пожить, как мало он знает о жизни и тех удовольствиях, которые она может дарить людям более везучим, чем он. Его молодость требовала своего, бурлила в нём и кричала, что ещё рано умирать.       …Беллу?       Просто сказать: «Я хочу тебя»? Чем это обернётся? В его разгорячённой фантазии взвился вихрь образов, броских и смазанных, похожих на цветные вспышки. Женская грудь в чёрных кружевах, длинные обнажённые ноги, прикосновения губ, ритмичные толчки. Всё это он знал только понаслышке. Мог лишь мечтать об этом и видеть во снах — тех редких снах, которые не были кошмарами. Если он попросит об этом, неужели правда?..       Он закрыл глаза и попытался охладить свой разум. Нелегко думать, когда кровь отлила от головы. Но пока Мадам рядом и играет с ним, как с добычей, нельзя расслабляться.       Даже если Беллатриса переспит с ним, она ему не отдастся. Напротив, она его возьмёт. Она обратит это в пытку и издевательство, как всё, до чего она дотрагивается. И вместо мечтаний подростка у него останется только ещё одна боль и причина оплакивать свою судьбу. Нет, лучше никак, чем с ней.       Вопреки её провокациям, он должен загадать что-то скромное. Он должен показать, что знает своё место. Это самая выигрышная стратегия.       — Позвольте мне увидеть небо, — тихо сказал он. — Настоящее небо. Постоять под ним хоть несколько минут.       Он рискнул открыть глаза и встретиться в отражении со взглядом Беллатрисы. Её прищур горел разочарованием и досадой, а губы растянулись в поддельной улыбке.       — Маленькая награда для маленького мальчика?       Он проглотил издёвку и кивнул.       — Если, конечно, слово чистокровной волшебницы чего-то стоит.       — Что ж, хорошо, малыш Реджи.       Она потрепала его по волосам, намеренно задев ногтем ожог. Он зажмурился на миг, но больше ничем не выдал боль.       Махнув палочкой на стену, Беллатриса заставила каменные блоки вновь расступиться, открывая проход. На секунду Регулуса охватила слабость. Захотелось оттянуть эту награду, подготовиться к ней морально, дать себе время настроиться на бесценные секунды. Такой роскоши ему, конечно, не предлагали.       На ватных ногах он пошёл вслед за Беллатрисой по тёмным коридорам особняка Лестрейнджей. Держать его на прицеле или заковывать в цепи ей не было нужды. Ослабленный долгим пленом и пытками, без палочки, босиком — куда он денется?       Они поднялись по каменной лестнице, миновали несколько поворотов в жилой части дома и оказались возле дверей. Регулус жадно смотрел по сторонам, пытаясь впитать каждую деталь, каждый оттенок, звук и запах. Всё это поможет ему бороться с безумием, когда каменная клетка снова сомкнётся вокруг него. Эти образы будут напоминать, что мир за пределами его камеры — реальность, а не плод воспалённого воображения.       Входные двери беззвучно открылись, и снаружи дохнула холодом зима. Регулус подался ей навстречу, словно мороз не кусал за уши и не пробирался под тонкую сорочку. Он спустился с крыльца — медленно, показывая, что вовсе не намерен сбегать, — и запрокинул голову к ночному небу. К счастью, оно было безоблачным.       На минуту он заблудился взглядом в прекрасной россыпи звёзд. Видеть небо… вот она, свобода. Если бы можно было навеки остаться стоять здесь, растаять среди этого великолепия, стать одной из немых точек на небосклоне… Не бояться и не страдать.       Он поискал взглядом звезду, давшую ему имя, но не нашёл: небесный купол был сейчас повёрнут другой стороной. Зато он легко нашёл самую яркую из звёзд — Сириус, альфу Большого Пса. Звезду, в честь которой назван его брат.       Было наивно и по-детски глупо надеяться, что Сириус отыщет его и вызволит из этого ада. Последние годы они были врагами. Но что ещё Регулусу оставалось?       Глядя в небо и тщательно пряча мысли от Беллатрисы, он вознёс короткую отчаянную мольбу. Пусть снова, как в детстве, брат спасёт его от всех бед.              Когда Беллатриса с издёвкой приказала ему возвращаться в темницу, Регулус не стал спорить или выпрашивать ещё минуты под небом. Он безропотно подчинился и твёрдым шагом, расправив плечи, направился в подземелье, будто шёл туда по доброй воле.       Этой ночью под звёздным небом он глотнул надежды.