Наваждение

      Леви лежал на холодной жёсткой кушетке, по ощущениям, уже часа два. Врачи, приехавшие вчера вечером, провели какой-то непонятный осмотр, что-то пощупали, погнули, брови похмурили, покивали своим мыслям, а наутро быстренько упаковали Аккермана в ужасно грохочущую машину и увезли в город.       Так Леви узнал, что в Тросте отстроили хорошую большую больницу, по последним технологиям, известным в Хизуру и Марли.       Когда санитары везли его по просторным коридорам к нужной палате, Леви заметил, что больница ничуть не пустует. Почти все кушетки заняты, и туда-сюда носятся медсёстры в белых отглаженных халатах.       Для самого Аккермана выделили индивидуальную палату. Не роскошную, конечно, но ту, которую не нужно делить с кучкой любопытных доходяг.       Спустя пятнадцать минут появились те же врачи, но уже одетые по всем канонам медицины.       Снова что-то щупали, гнули, будто за ночь могло что-то поменяться, кидались неизвестными терминами, бурчали и кивали. Затем снова ушли.       Леви начинал злить этот театр. Если это — лучшие врачи Хизуру, то Аккерман — профессиональная балерина Парадиза.       Чёрт бы побрал и Аккерман и Кирштейна с их грёбаной заботой. Он и без всего этого прекрасно справлялся. Да, боли иногда адские, но ему ли привыкать? Если на коляске, так вообще будто и не травмирован… Ну да, только на коляске.       В дверь постучали. Наконец-то. Не забыли — уже хорошо.       — Войдите!       В проёме появился один из врачей. Хоть выглядел он и улыбчивым, но эта же черта воспринималась Аккерманом немного жутко.       — Добрый день, уважаемый! — забавно прошепелявил докторишка.       — Здоровались, — буркнул Аккерман, с трудом сдерживая ползущее наружу раздражение.       — Да-да! Прошу прощения, господин Аккерман! — Мужчина быстро закивал. — Я пришёл сообщить вам, что нами принято решение о вашем дальнейшем лечении.       — Прекрасно, — безразлично кинул Леви, — не могу сдержать радости.       Врач неловко прокашлялся, но улыбку свою жуткую не убрал. По коже пробежали мурашки. Честно сказать, Аккерману плевать было, что они там решили, главное, чтобы его на органы не продал этот хмырь хитрожопый.       — Мы проведём операцию по иссечению омертвевшей ткани, — как ни в чём не бывало продолжил докторишка. — Вам очень повезло, господин, что из-за этого не пошло заражение. Но не волнуйтесь! Мы всё хорошенько почистим, сошьём здоровые мышечные ткани, и, думаю, через полгода вы сможете скакать как новенький!       В голосе врача проскакивали нотки неуверенности, хотя и лицо, и эта бесячая улыбка говорили о его полной убеждённости в сказанном.       — Позвольте спросить, — начал Аккерман, заранее зная, что пожалеет о вопросе. — Вы ранее часто проводили подобные операции?       Хизуриец запнулся. Улыбочка наконец сошла с его лица, хотя теперь Леви был не слишком рад этому.       Мужчина глубоко вздохнул, выпрямил спину. Его взгляд стал серьёзнее, будто он мигом превратился в настоящего врача, а не в актёра с детского утренника.       — Ни разу, — произнёс он на выдохе.       — Чего?       Да, Леви точно пожалел о своём вопросе.       — Господин Аккерман, — врач, казалось, даже перестал противно шепелявить, — в Хизуру такие операции не проводились ни разу. Не скажу, что и пациентов с подобными… травмами было много, но в любом случае подобная практика у нас запрещена.       — Запрещена?       — Да. Пациентов, подобных вам, обычно не чинили. Проводилась полная ампутация, и человек впоследствии пользовался искусственным протезом. Вот они-то у нас отменные! — с нескрываемой гордостью заключил мужчина.       — Так почему… — Аккерман с трудом сглотнул ком, иглами заколовший в глотке. — Почему меня решили… починить?       — Понимаете, — врач оттянул пальцем ворот рубашки, будто это была давящая на кадык удавка, — госпожа Аккерман…       — Можете не продолжать.       Ну конечно. Микаса, кто же ещё. Жан тогда посмеялся, сказал, что она им глотки вскроет, если капитан без ноги останется. Видимо, смешного для самих хизурийцев мало. Для них она дьявол во плоти. Не из-за того, что и правда поубивает, а из-за того, что старуха Азумабито её редчайшим алмазом видит. А вот она как раз всех врачишек и прикопает под сосенкой, если из-за них Микаса с бабулей общаться перестанет.       — Один из наших коллег проболтался при ней, что возможен такой вариант. Больше никакие доводы госпожа слушать не стала. Нам оставалось только согласиться. Не то чтобы мы против. Ваша королева дала добро, а раз на своей территории мы подобное проделать не сможем, то вы, Леви, наш единственный шанс на то, чтобы подобная операция имела место в дальнейшем лечении подобных случаев.       — Я ваша крыса подопытная? — прошипел Леви.       — Нет, что вы! Без лести скажу, что вы — наш самый ценный пациент.       — Хотелось бы верить. — Аккерман постарался унять дрожь в поджилках, но безуспешно. — И когда вы намерены проводить свой эксперимент?       — Сегодня вечером.

***

      И вот уже слишком долго Аккерман мёрзнет на операционном столе. Абсолютно голый. Лишь область паха прикрыта белой тонкой тканью. Слишком уязвимо. Слишком непонятно.       Постепенно палата начинает заполняться врачами и медсёстрами. Одеты они так, словно у Леви не мышцы порваны, а жуткое токсичное заражение. Перчатки, на халате ещё один халат, шапка, маска, очки. На столе к тому же кучи разных железок. Видел он уже такие. В подвале, где они пытали всяких отбросов.       В глаза ударил яркий свет — молоденькая девушка включила большую лампу, нависающую прямо над кушеткой.       — Пожалуйста, вытяните руку в сторону.       Аккерман видел только её глаза, но их, на удивление, было достаточно для того, чтобы понять, что девушка мило ему улыбается. Вряд ли из-за хороших эмоций, скорее с целью успокоить.       Получается у неё плохо.       — Вам лучше отвернуться. — Она уложила руку Леви на небольшой мягкий подлокотник и взяла в руки иглу.       Отвернуться? Нахрена? Он что, игл никогда не видел? На деле-то видел нечто и похуже иголок всяких, поэтому решает не отворачиваться.       Медсестра аккуратно вводит иглу в вену, затем переносит большой палец на поршень, слегка надавливая.       Леви начинает одолевать дикий страх, как только белая жидкость в шприце заметно убывает. Он старается сконцентрировать внимание на ладони медсестры, поддерживающей его запястье, но безуспешно.       Разум мутнеет, комната начинает закручиваться в сильный водоворот, а сердце срывается в дикий галоп. Страх усиливается, но Леви не может совершить ни единой попытки к побегу. Он скован.       Единственная мысль, возникшая в его голове перед тем, как всё потухло, была о том, как он хотел бы, чтобы его ладонь крепко держала ладонь Микасы.

***

      Никаких снов не было. Ни тоннеля, ни радостей и горя прошедшей жизни. Абсолютная пустота. Казалось, он прикрыл глаза лишь на секунду. И лишь на секунду перестал слышать. А затем вместо раздражающего пищания приборов в уши проникли знакомые голоса.       Слов он разобрать не мог, но будто подсознательно понимал, что зовут именно его.       Первое, что удалось разглядеть сквозь мутную пелену, была обросшая макушка Конни. Он улыбался во все тридцать два и разговаривал с кем-то напротив.       — О, я ж говорил, что очнулся, — донёсся первый разборчивый звук. — Вон, башкой вертит!       Леви еле перекатил тяжёлую голову на другую сторону. Микаса.       Она смотрела на него немного раскрасневшимися глазами и впервые так широко и искренне улыбалась. А ещё она держала в своих ладонях его — холодную, мокрую. Всё, чего он так сильно хотел перед тем, как провалиться в эту тёмную страшную бездну.       На душе стало теплее. Леви высвободил руку и медленно поднял её. Казалось, всё тело наполнилось свинцом, иначе почему такое простое действие ощущалось так, будто от тащит на себе титана?       Но всё же он достиг цели. Коснулся пальцами её щеки. Мягкой. Тёплой. Кожа на ней тут же залилась румянцем.       — К-капитан? — Микаса перестала дышать, лишь настороженно следила за движениями Аккермана.       Конни прыснул в кулак, но комментировать не стал.       Леви же прижал ледяную ладонь к щеке Микасы, задержался на пару секунд. Затем медленно очертил линию подбородка, наконец мягко обхватив его.       — Какая же ты всё-таки красивая, — прошептал он с лёгкой благоговейной улыбкой и провёл кончиком большого пальца по её нижней губе.       — Капитан!       Микаса резко вскочила, опрокинув табуретку, которая с грохотом рухнула на пол, заставив Леви вздрогнуть. Она отступила на шаг, но слов не находила. Лишь часто моргала и хватала ртом воздух, в надежде не сгореть со стыда.       — Ты в порядке? — Леви нахмурился.       Что на неё нашло?       — Я… — Она начала возмущённо заикаться, попутно краснея ещё сильнее. — Я?! Вы! Вы… Я позову доктора!       Она пулей вылетела в коридор, громко хлопнув дверью, и вот теперь Спрингер разразился диким истерическим хохотом.       Леви, все ещё недоумевающий, что же такого случилось с Микасой, повернулся к Конни.       — А ты-то чего опять ржёшь?       — Ты реально не понял? — сквозь смех завопил тот. — Чёрт, капитан! Ну ты даёшь! Клянусь, я теперь фанат этой херни!