Маньячка

Она была слишком вспыльчивой, настолько, что любая незначительная мелочь могла вывести её из себя, но в то же время она умудрялась быть доброй и понимающей. Две противоположности существовали в ней воедино; порою одна брала вверх над другой, а другая – над первой. Взять, к примеру, такую ситуацию – болтает она с человеком, приятным и даже обаятельным, и все вроде бы хорошо, но тут вдруг собеседник морозит глупость, какую-нибудь несусветную чепуху, и она теряет контроль, вспыхивает, как спичка, и прежняя, все понимающая девушка исчезает, словно её и никогда не было. Спустя некоторое время она успокаивается: чем ярче огонь, тем быстрее он потухает – старая история.    Бывало, она ругалась с Карлом, но ссоры эти носили бытовой характер, быстро сходили на нет и к серьезным последствиям вроде “я с тобой не разговариваю” или “давай подадим на развод” не приводили; между ними установились отличные отношения, экая идиллия. Порою, чтобы вспомнить старые времена и заново прочувствовать их, чтобы внести что-то новое в их ставшую однообразной жизнь, он приглашал её на ужин, в какой-нибудь дорогущий ресторан, обыгрывая ситуацию таким образом, как будто они еще не очень хорошо знакомы; и перед тем как вызвать такси и отправиться к месту встречи, она мучилась перед зеркалом, возилась с прической, с макияжем, мерила разные платья, и этот изнурительный процесс выводил её из себя, но она сдерживала раздражение и доводила до конца образ стеснительной, наивной девушки, которая чуть ли не впервые идет на свидание и хочет выглядеть ослепительно. За ужином, в романтической обстановке, они расспрашивали друг друга о том, о чем им итак прекрасно известно, и порою, услышав от Карла какой-то нелепый вопрос, вроде “Чем ты увлекаешься?”, она не сдерживалась и смеялась, и Карл – вслед за ней; а потом, наболтавшись вдоволь и опьянев от изысканного вина, они шли в ближайший пятизвездочный отель, снимали самый дорогой номер на ночь, валились в постель – и трахались как только душе угодно.    Они были женаты три года, и уже в первые дни знакомства Карл сумел подобрать к ней ключ, о существовании которого она даже не подозревала; он создавал вокруг неё такую атмосферу, чтобы её вторая, дикая сущность не вырывалась наружу, а находилась глубоко внутри неё, в спячке, не представляя опасности их браку. Карл был молодым, красивым и богатым, работал менеджером в компании по аренде автомобилей, и денег у него водилось много. Её это устраивало. Разумеется, она не считала материальное положение партнера основополагающим критерием для отношений, но деньги как бы и не мешали; он её обеспечивал, выдавал приличную сумму на руки, и она могла тратить её на что угодно – на шмотки, на маникюр, на любые женские прихоти; остаток она посылала либо родителям, либо братцу-забулдыге, которого ей не раз приходилось вытаскивать из-за решетки. Она наслаждалась хорошей жизнью с хорошим парнем, и хорошими деньгами. Ничего лишнего: все, что нужно, – под рукой. Чтобы иметь собственный доход и не быть полностью зависимой от Карла, она иногда подрабатывала в интернете; но в глубине души понимала, что может отбросить эту надобность, и стать женщиной, ведущей полноценно анти-феминистский образ жизни, – и не грызть себя за это.   Она любила Карла, это да. Она любила, как он хмурится, когда несколько морщинок сбегали к его переносице; ей нравилось наблюдать, как он сидит за столом и о чем-то размышляет; безумно нравилось следить за ним, когда он разговаривал по телефону, обсуждая важные дела, и его голос становился таким серьезным, официальным; она чувствовала себя богиней, когда он заботился о ней, и понимала, что нашла для себя, обладательницы столь скверного характера, идеальную пару в лице этого молодого человека. Даже его имя нравилось ей, и всякий раз, произнося его вслух, она будто пробовала языком что-то вкусное.     Вопрос, стоит ли заводить детей, в их семье не поднимался. “Может, - размышляла она, - я и задумаюсь о ребенке. Но не сейчас”. Сейчас она наслаждается жизнью, в которой нет места маленьким, хныкающим существам.     Она с радостью бы сделала так, чтобы все это длилось вечно, и когда наступила их третья годовщина, она уже не сомневалась, что так и вправду будет продолжаться до бесконечности. Что-то вроде "жили долго и счастливо”.     Но пожить долго и счастливо не получилось.     Однажды мать захворала. Карла не было дома, и она, уютно устроившись в кресле, говорила с ней по телефону.    - Мне кажется, я скоро умру, - проговорила мать подавленным голосом.     Она уже давно привыкла, что мать любит преждевременно хоронить себя, поэтому отнеслась к данному заявлению почти равнодушно.   - Нет, мама, всё будет в порядке.   - Но…   - Не нужно, - твердо отрезала она; затем смягчилась, - Как папа?   - Нормально. Но он скучает по Сэму. Как и я.    В трубке послышался тихий плач.   - Я думала, что сумею смириться с его образом жизни, - продолжала мать, - Но я не могу. Как он, ты его видела?   - Недавно, - ответила она, решив, что лучше не уточнять при каких обстоятельствах, - Он ничего так, вроде…   - У него кто-то есть?   - Мама, Сэм не посвящает меня в свою личную жизнь.   - Я лишь хочу, чтобы твой брат остепенился.    А  ей хотелось, чтобы мать начала расспрашивать её о жизни, которую она ведёт, и о Карле, и об их благополучии. Но тень брата нависла над ними словно назойливое жужжание мухи.   - Хватит уже о Сэме.   - Ладно, - к её облегчению, согласилась мать, - Как ты?   - Отлично. Карл обещал мне, что скоро возьмет отпуск, и мы с ним отправимся в путешествие…   Она еще долго беседовала с мамой, обмениваясь последними новостями, а потом мать сказала:   - Приезжай ко мне и папе. Хотя бы на пару дней, - и добавила, - Пожалуйста.    Последний раз она виделась с родителями четыре месяца назад, и, в общем, она была не против снова увидеть их, особенно если мать сейчас находится в столь подавленном состоянии.   - Хорошо, мама. Я приеду.    На следующий день – была суббота – она начала приготовления. Вынула из гардероба чемоданчик, сложила туда вещи и все необходимое.    Карл был дома, сидел за кухонным столом в белом халате и пил кофе. Она подкралась к нему сзади, обняла за шею, сказала:   - Я еду к маме…буквально на пару дней…   - Ладно, - он пожал плечами, потом встал, возвысившись над ней, и принял угрожающий вид, - Удираешь от меня к своему любовнику?    Лицо у него дрогнуло, улыбка тронула губы, обнажив ослепительно белые зубы. Она легонько пнула его в грудь, и они посмеялись.    В воскресенье утром она вызвала такси. Уже с готовым чемоданом в руках, на улице, она попрощалась с Карлом. Тот поцеловал её, сказав, что будет скучать, и она сказала то же самое, хотя понимала, что это скорее формальность: в конце концов, два дня – не два года.   Водитель такси загрузил чемодан в багажник, она села на заднее сиденье и увидела, как Карл посылает ей воздушный поцелуй. Она улыбнулась, и автомобиль тронулся.    Они жили в тихом районе, находившемся в пятнадцати километрах от центра мегаполиса: серия красиво оформленных многоэтажных зданий в беспорядочном расположении. Поначалу, когда она переехала сюда, ей приходилось кучу времени тратить на то, чтобы найти нужный дом, но со временем она привыкла, и это больше не доставляло таких неудобств.   Когда такси выехало на шоссе, она заглянула в сумочку и вдруг поняла, что оставила телефон дома, на тумбочке. Твою, блин, мать.   - Извините, - обратилась она к водителю, - Вы бы не могли вернуться назад? Кажется, я забыла телефон. Я доплачу.   - Разумеется, доплатите, - ехидно усмехнувшись, ответил водитель, - Но вы посмотрите внимательнее, может, он в сумке где-нибудь.   - Да нет, я его забыла. – Мерзкие слова, о которых она потом будет жалеть.    Такси проехало шоссе, развернулось, и они понеслись назад.   Через несколько минут она снова оказалась в подъезде. Поднялась по лифту на четвертый этаж, открыла дверь ключом, вошла в прихожую.    В квартире стояла полная тишина, если не считать тихих стонов, доносившихся со спальни. Странно. Подозрительно странно. Неужели...?   “Нет, Карл решил посмотреть порно…это просто порно”.   Медленно, стараясь не шуметь и не думать о худшем (за все три года она вообще не думала о худшем, лишь пару раз мысль пробежала), она приблизилась к спальне, открыла дверь. Встала у порога и заглянула внутрь.    Всё переворачивается вверх дном. С ноги на голову. Прыг-скок, скок-прыг.    На то, чтобы детали прояснились, чтобы каждая малюсенькая мелочь сложилась в единую картину, у неё уходит секунд двадцать, не меньше. А до того она просто стоит и молчит, как парализованная, ничего не соображая.    Её мужа, Карла, долбят в жопу. Полностью голый, он лежит на кровати, его ноги, раздвинутые, висят в воздухе, а какой-то молодой парень, со стройным бледным телом и густой челкой на лбу, ритмично вдалбливается в него своим агрегатом. Одна рука Карла держит спинку кровати, - та дергается и скрипит немилосердно, - а второй рукой, сжатой в кулак, он надрачивает свой член. Его лицо – сплошное наслаждение, он стонет и охает, ему так приятно, что он ловит воздух ртом.    Карл кончает, и струя спермы льется на его живот быстрым, фонтанным потоком.   - Нет, нет, нет, -  шепчет она.    Карл поворачивает голову в её сторону, и его глаза наливаются ужасом – сразу, в одно мгновение. Ни удивления, ни шока. Только ужас. Словно он увидел чудовище, от которого прятался всю жизнь, но которое все равно настигло его.    Челкастый тоже замечает незваную гостью.     - Да твою ж мать,  - вырывается у него, - Это твоя жена, Карл? Какого хрена? Ты говорил, что она уехала.   Она стоит и глядит на них, которые пока что – одно целое. Такое же целое, каким она была с Карлом прошлой ночью, и позапрошлой, и все предыдущие ночи…   - Милая, это… - говорит Карл тонким ангельским голоском, - это…   “Не то, что ты думаешь” – мысленно заканчивает она за него.   Пусть он это скажет. Пусть он это скажет, и тут, в этой квартире, произойдет ебаный мини-апокалипсис.   - Не то, что ты… - Карл улавливает в её взгляде что-то недоброе и глотает последнее слово.   - Вижу, вы шокированы, - говорит челкастый, вмешиваясь в их лаконичную беседу, - знаете, я не хочу вставать между вами. Карл, ты её любишь?   Карл смотрит то на парня с челкой, то на неё, и не знает, на ком остановить взгляд. Его глаза – как у белки, зажатой с двух сторон волками.    - Думаю, лучше дать вам разобраться наедине.    Челкастый слезает с Карла, ищет на полу трусы, надевает их, ничуточку не смущаясь своей голой задницы; отыскивает штаны, рубашку, носки, сгребает все в охапку и направляется к двери. Но она по-прежнему стоит на пороге и отодвигаться не собирается, так что парню приходится просить выхода:   - Вы бы…не пропустили меня, а? Я оденусь в прихожей и уйду, обещаю. А вы с Карлом обсудите его…предпочтения.   Она ничего не отвечает. - Карл, мне страшно, – говорит челкастый и отступает назад. - Заткнись, - велит Карл.   Челкастый затыкается.   - Милая, - начинает Карл, вставая с кровати, собственная сперма застыла на его животе сухими, белыми комочками, - Я…я не знаю, что сказать…я…извини меня, пожалуйста.   Лицемерие этих слов доходит до неё сразу. Она все понимает. Все три года он её обманывал. Окружал её роскошью, говорил, что любил, а сам трахался с кем попало. Она для него – ничто. Вещь. Живая кукла под рукой. Очередной элемент в мозаике его имиджа.   - Прости, - умоляет он. Наконец, она находит в себе слова и произносит их со всем нажимом, на который способна: - Ты – паскуда. Слово повисает в воздухе как удар клинком. - Милая, ну извини, пожалуйста, ты же знаешь, я люблю тебя…а это было всего пару раз…обещаю, такого больше не повторится… - Что значит не повторится? – возмущенно встревает челкастый, - А как же я? - ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! – вопит Карл. - Ладно, ладно,  я молчу, - Челкастый делает движение, словно закрывает рот на застежку.   - Ты, - цедит она едва слышно, - ты – грязный изменник.   - Я…я не расслышал тебя. Повтори, пожалуйста.    Эти слова – она ненавидит повторять дважды – окончательно выводят её из себя, и она взрывается.   Быстро, как пуля, она налетает на Карла, колошматит его по груди, по голове, влипает одну пощечину за другой; он же храбро принимает на себя удары, не обороняясь руками, потому что руки у него прижаты к промежности, защищают самую важную часть тела. Она бьет его, и её волосы, длинные, аккуратно причесанные, рассекают воздух как коса. Кажется, это будет продолжаться до бесконечности, но руки немеют, и она отпускает их.   - УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! – кричит она; на секунду проскальзывает воспоминание, что дом принадлежит не ей, и вообще все тут куплено за деньги Карла, но к черту, - УБИРАЙТЕСЬ ВЫ ОБА ОТСЮДА ПРОЧЬ!   - А все-таки, зачем ты вернулась сюда? – спрашивает челкастый, не обращая внимания на её крики.    Она сейчас задушит этого типа.   - Я ЗАБЫЛА СВОЙ БЛЯДСКИЙ ТЕЛЕФОН! Он…он на тумбочке…   Она глядит на тумбочку, но там ничего не лежит.   Сглотнув, она поднимает с пола сумку, которую уронила, когда набросилась на Карла, заглядывает во внутренний кармашек и вытаскивает оттуда телефон. Надо же.   - Мда, - мурлычет челкастый.   - Убирайтесь.   - Давай пойдем отсюда, Карл. Ей нужно побыть одной.   - Милая, позволь мне объясниться, пожалуйста, ну пожалуйста…   Она кидает сумку на постель вместе с телефоном, открывает окно, отдернув белые шторы, и холодный воздух врывается внутрь. Затем, не обращая на обоих внимания, она открывает шкаф, вытаскивает оттуда вещи Карла и выбрасывает их в окно.   Наружу летят его рубашки, футболки, толстовки.   Наружу летят его глаженые брюки. Темные, коричневые, серые.   Наружу летит его нижнее белье.   Она поднимает две черные гантели весом в восемь килограмм, которыми Карл иногда пользовался, чтобы подкачать мышцы, и силой выбрасывает их в окно, одну за другой. На мгновение они застывают в воздухе, а потом стремительно несутся вниз.   Наружу летит его спортивная одежда.   Наружу летит его…   Секундочку!?   Туман наплывает на неё. Черный, как сама тьма. От ужаса она едва держится на ногах, сейчас грохнется на пол.   С высоты четвертого этажа видно, что там, внизу, валяется тело. Хрупкое тело мальчика, проходившего мимо, ему лет семь-восемь. Из его головы сочится кровь и растекается по асфальту красной рекой. Рядом с ним – парочка гантель и куча разбросанных вещей.   Мальчик явно мертв. Она его убила.   Мир смыкается вокруг, давит. Гнев пропал, ненависть растворилась.   Челкастый и Карл смотрят на неё с беспокойством, и у неё на глазах выступают слезы.   - О боже…о боже… Они выглядывают в окно. Смотрят вниз, понимают, что она сделала. На их лицах появляется немой ужас. А потом челкастый говорит:   - Ты - гребаная маньячка.