Глава I.

Теа. Холодные капли чёрной, густой, как смола, крови стекали с облупившегося потолка, подобно зловещему дождю. Очаг отродий был разгромлен, но запах смерти, едкий и липкий, висел в воздухе, пропитывая всё вокруг. Я медленно опустилась на колени, тяжелый чёрный плащ – единственное убежище в этом выжженном, мёртвом мире. Маска, сливающаяся с тканью плаща, казалась теперь забрызганной этой самой кровью, чужой и липкой, словно приклеенной к лицу. Всё чаще меня терзала мысль: я – убийца. Отродья – это бывшие люди. Каждый из них когда-то смеялся, строил планы, любил, мечтал о будущем... Даже в этих изуродованных телах, лишённых разума, ещё теплился отсвет былой жизни. Но теперь эта жизнь была погашена, превратившись в чудовищную пародию. Особенно тяжело убивать бывших детей. Всего несколько лет назад они торопились в садик, ждали родителей с работы, заботились о своих плюшевых мишках. Где же их звонкий смех?  Я тоже была ребенком. Мои родители… любили ли они меня? В памяти всплывают обрывки детских воспоминаний – попытки привлечь их внимание, шалости, стремление к их ласке. Но эти воспоминания тусклые, как изображение на старом, испорченном экране, заглушенные белым шумом забытья. Или нет… Я вижу приглушённый свет старой лампы, слышу их смех… Но почему же я так отчаянно хочу стереть эти воспоминания, вырвать их из памяти острыми когтями тех самых чудовищ, которых я убиваю? Мне кажется, я схожу с ума. Каждая капля крови, падающая на каменный пол, отзывается в моей душе эхом моих собственных слёз. И над этим эхом нарастает другой звук – рев рвущихся колёс, крик матери, последний, хриплый выдох отца… Я помню всё. Я помню всё слишком хорошо. Руки сами тянутся к голове, пальцы цепляются за чёрную маску, скрывающую моё лицо от мира, от себя самой. И я одна. Я всегда была одна. И эта пустота, эта чудовищная, всепоглощающая одиночество - наверное, страшнее любых отродий. Расколотая луна, багрово-красная, как застывшая кровь, висела на небе, жуткой карикатурой на мой собственный изломанный мир. Она словно кричала о боли, корчилась в немом отчаянии, и я, глядя на неё, испытывала оглушающее чувство сопричастности. Улыбка, скрытая под маской, была обращена к мёртвому, безмолвном миру.   Я до беспамятства любила свою жизнь. До безумия скучаю по шелесту зелёных лесов, по волшебной игре света и тени, по смене времён года – от нежной весны до снежной зимы. Скучаю по безбрежным океанам, по величественным горам, упирающимся в небо, по удивительным животным, способным вызвать улыбку даже в самые тёмные дни. Скучаю по людям, чьи истории, полные боли и радости, вдохновляли на подвиги, на жизнь. Скучаю по тёплым вечерам, когда я, сбежав во двор соседнего квартала, чувствовала, как мягкий летний воздух обволакивает кожу, а небо окрашивается в розово-огненный цвет, предвещая появление полной, еще прекрасной луны… Сейчас, поднимая глаза к небу, я не узнавала свой мир. Хотелось закричать, разорвать эту кошмарную реальность, просто проснуться… но меня никто не услышит.   Время потеряло смысл. Я сидела на самом краю крыши, глядя в бездну. Взгляд мой метался по ужасающей картине: кровавые следы, разбросанная арматура, трещины на асфальте… Мысли поглощают мой здравый смысл. Жажда крови лишает меня человечности. Я видела себя со стороны, чувствовала, как моя душа рвётся на свободу, как будто время все прекратить, лишь упасть вниз… Но нет. Я не могла позволить себе умереть. Я дала обещание. Я обещала не сдаваться. Рука, дрожащая, проникла под плащ. Я достала помятую фотографию. Яркая, радостная улыбка моей подруги, рядом — мой старый знакомый, наш надёжный друг, с которым мы столько раз спасали друг друга… За ними – Эмма. Её фото я хранила отдельно, в маленьком, заветном кармашке. Мы были неразлучны почти с рождения. Она была немного старше, я – ровесница её младшего брата. На снимке был день его рождения… Даже имя его вылетело из памяти, но… я любила Эмму больше жизни. В тот день мы пошли в кино. Мультфильм о дружбе. О настоящей дружбе, о семье… Я помню… маленькая девочка загадала иметь настоящего друга, и он появился из другого мира, как у нас. Разные, не похожие, но вместе, любящие друг друга. Мы обнимались. «..это значит семья. В семье не бросят, не забудут никогда». И я вас не забуду. Спите спокойно, мои родные, моя маленькая, настоящая семья. Пока я жива, вы живете в моей памяти. И когда всё это закончится, я исполню мечту каждого из вас. Я буду счастлива за вас. Однажды мы встретимся на небесах, и мы узнаем, где же вы все же выбрали себе дом: у моря или среди гор. Ещё одна фотография… Мой брат. Павел. Моя радость, моя гордость, моя опора, мой защитник, мой лучший друг, моё всё… Родители усыновили его, когда мне было всего два года. Мы росли вместе. Он всегда был рядом. Он знал меня лучше, чем кто-либо. Он учил меня жить, улыбаться, защищать себя. Нет, нет, нельзя вспоминать. СЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬСЛАБОСТЬ Мой милый Пашенька… гордился бы ты мной? Твои друзья, наверняка, хранят тебя на небесах. Я так мечтала с ними познакомиться… А сейчас я отдала бы всё, чтобы увидеть твою улыбку ещё раз. Мы встретимся. Мы обязательно встретимся… Поднимаю глаза в небо.  Пора идти.  Сбоку, из полумрака, донёсся едва уловимый шорох. Слишком мелкий для отродья… Ворон. Большой, чёрный ворон с крошечным белым пятнышком на груди. Я не помнила, когда последний раз видела птицу. Мысль о нём зацепилась за что-то глубоко внутри, зацепилась за давно забытое чувство умиления. Я окинула взглядом окрестности, словно прося у пустого, безжизненного пространства разрешения на этот маленький акт человечности, и позволила ворону приблизиться. — Привет, малыш, — прошептала я, голос звучал хрипло от долгого молчания и недосыпа, словно ржавый механизм. — Позволишь…? — Я робко протянула руку из-под длинного чёрного рукава плаща, чтобы не испугать птицу. Медленно, почти не дыша, я стянула толстую, жесткую перчатку, обнажив ладонь, грубую от многочисленных шрамов, но тёплую. Наклонила голову, несколько вычурно, из-за маски, словно задавая вопрос, словно обращаясь к молчанию. Ворон на мгновение замер, его чёрные глаза, казавшиеся пронзительно-умными, сосредоточенно смотрели на меня. Затем он подался вперёд, позволяя мне осторожно коснуться его маленькой головки, провести пальцами по гладким, холодным перьям. Невероятное чувство – прикосновение к жизни, к чему-то хрупкому и прекрасному в этом мёртвом мире. — Славный мальчик, — прошептала я, гладя его почти нежно. — Береги себя. Я аккуратно отстранилась от ворона, надела перчатку, и резко, без колебаний, сделала то, что умела лучше всего. Спрыгнула с крыши. Приземление на ноги было мягким, отработанным до автоматизма, а затем я сорвалась на бег. Нечеловеческая сила, прилив адреналина, растекалась по жилам, толкая меня вперёд. Мой инстинкт охотника включился, чутко улавливая сладковатый, металлический запах крови, направляя меня туда, где ждала новая схватка, новая борьба за выживание в этом безумном, расколотом на куски мире. *** База «Адам». Стальное, холодное здание, затерянное среди руин, казалось, само по себе излучало безысходность. Воздух здесь был пропитан запахом металла, пыли и едва уловимой, сладковатой нотой крови – призрачным напоминанием о постоянной близости смерти. — …так значит, ты возвращаешься в отряд? – грубый, мужской голос прорезал тишину, словно рваная сталь. В нём слышалась и надежда, слабая, как последний огонёк в бушующем пожаре, и горечь, застрявшая в горле, как заноза. Звук, похожий на скрежет металла о камень, обозначил движение – наручники на запястьях. Пленный не сопротивлялся. Чёрная маска, стилизованная под лицо Пьеро, лежала рядом, зеркальным отражением его нынешнего состояния. Казалось, что он уже смирился со своей судьбой. — У меня есть выбор? – прозвучал тихий, почти беззвучный ответ. В нём – горькая усмешка, скрытая под маской равнодушия. — Нет. Ты нам нужен, — протянул третий голос, женский, ледяной и пронзительный, словно лезвие ножа, скользящее по коже. Этот голос, лишенный всякого сочувствия, вызывал физическое отвращение, будто какая-то мерзкая жидкость растекалась по телу. — Ты продолжишь охотиться, но будешь здесь. Это в твоих же интересах. К вечеру Дмитрий, командир отряда, выдал Яну первое задание. Унизительное, отвратительное – часть отродья, живущая внутри Яна, вопила о крови, о действии, а он вынужден был разбирать завалы, словно какой-то низкооплачиваемый рабочий. Зрачки расширялись, сила, дремавшая внутри, становилась всё тяжелее для контроля. Внезапно, среди груды обломков, он увидел цветок – камелия, распустившаяся, словно кровавое пятно на фоне серого, беспросветного мира. Наваждение отступило, когда он, невесомо, коснулся лепестков пальцами, обмотанными бинтами. Тонкая, едва заметная улыбка коснулась губ, шрам на щеке натягивался. Члены отряда продолжали работу, но Ян перестал замечать их. Он видел только этот цветок – последний, хрупкий глоток жизни в этом разрушенном мире. И он оставил его, не желая осквернять своей грубой рукой эту прекрасную, эфемерную красоту. Даже не окинул взглядом, не желая, чтобы прекрасное отражалось в его зрачках. Не заслужил.  — Каин, что вам известно о Книге Апокалипсиса? – спросил Ян, даже не поворачивая головы. Он знал, что Каин, бессмертный, стоит у него за спиной. — Практически ничего. Она у культистов, — ответил Каин, его голос был спокоен, ровен. Его лицо скрывала непроницаемая маска, но глаза – голубые, почти прозрачные – были полны мрачной решимости. – Значимость не в самой книге, а в её содержимом. Это последний шанс спасти мир. Но перевести текст… не выйдет. – Последние слова он произнёс с особой, напряжённой интонацией. Его взгляд устремился куда-то вдаль, и голубые глаза на мгновение окрасились кроваво-красным. — Как мило, — пробормотал Ян. Ян. Это имя – всего лишь звук. Он больше не чувствовал себя Яном. *** Ян. Я устал бороться. Они думают, что я спасу их? Пусть. Дмитрий… Я похоронил его давно. И он похоронил меня. На его шее висел медальон Павла, а на моей – несмываемые следы его пальцев, когда он, не в силах говорить, умолял о помощи. Я никогда не забуду его глаза, полные отчаяния и боли. Они напоминали мне эту изуродованную луну. Жизнь в нём погасла. Я ворочался, не в силах уснуть. Впервые за долгое время мне было тепло. На мне не было привычного чёрного плаща и маски, и я чувствовал себя беззащитным, голым. Я прокручивал в голове всю свою жизнь, пытаясь обмануть самого себя. Мне казалось, что я вот-вот проснусь и снова буду выполнять рабочие приказы… Забавно, сейчас я знал – это неизбежно. Мой взгляд упал на ворона, сидящего на ветке за окном. Мой единственный друг, как когда-то Павел. Где же ты был..