Быть Версо

      — Я не Версо.       —  Не Версо. Ты выглядишь, как он, говоришь, как он, но ты — это ты, —  горячо соглашается с ним Маэль и утыкается лбом в его плечо.       Версо знает, что она хочет как лучше, хочет подбодрить его, — но вместо этого она только сильнее разбивает его наскоро слепленную из осколков чужой личности идентичность.       Он — это он. Да уж, более размыто и не скажешь.       Еще и этот жест, от которого хочется резко отстраниться —  что он тут же и делает. Маэль уверяет его, будто не видит в нем Версо, но ее действия говорят об обратном. За все время их знакомства она прикоснулась к нему лишь раз —  когда обвязывала вокруг его плеча ленту Экспедиции 33. А сейчас, только она обрела воспоминания Алисии, льнет к нему, будто они и вправду родные.       Он копия, просто копия. Похожая, если верить Маэль, такая, что и вместо мертвого брата сгодится, —  и от этого ему становится по-настоящему тошно.       Она, может, и запрещает себе видеть в нем Версо — но она видит в нем замену.       Он — это он.       Она не понимает, каково это — знать, что ты тот, кто ты есть, просто потому, что тебя таким сотворили, срисовали с оригинала, вылепили в качестве утешения, научили дышать, смеяться, любить... Смеяться, как смеялся он. Любить тех, кого любил он, и так, как любил он, — с той же жертвенной самоотдачей, с той же непоколебимой верностью.       Версо часто спрашивает себя: как бы поступил настоящий Версо, окажись он на его месте? Тоже обратился бы против своей нарисованной семьи, чтобы спасти семью настоящую? Научился бы так же жертвовать теми, кто ему помогает, во имя самой благородной из доступных его сердцу целей?       Еще чаще он спрашивает себя, где заканчиваются чувства и воспоминания того Версо —  и начинаются его собственные. Он знает, что не играл колыбельные маленькой неугомонной Алисии и не бросался за ней в огонь, хотя и помнит все так, будто это случилось вчера. Знает, что не он исправно ходил на каждый фортепианный концерт, который давали в консерватории, и не он отчаянно мечтал однажды оказаться по ту сторону занавеса. Но знания мало. Знание не выжигает мгновения чужой жизни, выписанные в его памяти дрожащей рукой скорбящей матери, —  только разрастается на них темным пятном обесценивания.       Версо разучился верить не только окружающим — он и себе-то верит с трудом. Его мечты, его устремления — все это ощущается фальшивым, навязанным, но оттого не становится менее желанным. И этот парадокс выворачивает наизнанку, путает, застилает туманом то, что когда-то билось в его не ведающем правды сердце живым огнем.       О, как он не хочет быть Версо! Как старательно он вырисовывает на себе новые черты, как бережет их: и этот шрам, обугленным напоминанием пересекающий левый глаз, и эту потрепанную десятками лет экспедиционную форму, которую тот Версо уж точно не носил. И паутину седых прядей. Если бы не эта проклятая толика тщеславия, видимо, доставшаяся ему по наследству от оригинала, он бы и вовсе не красил выбеленные Разломом волосы — но печальная ирония заключается в том, что с желанием Версо нравиться себе в зеркале он справиться не может. Оно сильнее желания не быть Версо. Он — это он. Такой, каким его нарисовали.       Версо не уверен, есть ли хоть что-то по-настоящему его в этой жизни. Всякий выбор, учащенным пульсом врезающийся в запястья, звенит теми же разъедающими душу — или что там мать набросала ему вместо души — вопросами. Он делает его, потому что он тень Версо? Или он все же отвоевал себе право на шаг вне этих лепных рамок — на скромный глоток свободы воли?       Но Маэль едва ли предлагает ему выбор: она не сомневается, что он перечеркнет путь, который с таким трудом проложил, и последует за ней. Версо, которого она знала, последовал бы.       И он тоже следует.       Ведь он — это он.