Наполеон, Кавур, Ницца, итальянцы: историко-политический контекст диалога

— К главе 1 части II -       Читательница попросила разъяснить диалог, который касается Итальянской войны 1859 года (также известной как Австро-итало-французская война) и личности Наполеона III, императора Франции.       Avec plaisir!       Напомню текст беседы для тех, кто не читает ЖЛ, но читает этот сборник и находит в нем полезные для себя сведения по эпохе.       — Я знаю, Аглая, ты не интересуешься политикой, но, полагаю, у вас там обсуждают, затеет ли Бонапарт войну с Австрией из-за итальянцев? У нас сейчас об этом постоянно говорят в свете, — сказал Дмитрий Фёдорович.       — Да, я не интересуюсь ни наукой, ни политикой, — спокойно ответила Загорская. — Как правило, я интересуюсь лишь собой и теми, кого люблю. Но что до Наполеона Третьего — это не император, а скорее искусный импресарио в дорогом мундире.       — Импресарио? — переспросил Дмитрий Фёдорович.       Аверина стал увлекать этот разговор. Он пытался разобраться, насколько Аглая умна, и понять, свои ли она высказывает суждения или повторяет чужие.       — Разумеется! — с запальчивостью сказала Аглая. — Он не ведёт Францию, а ставит её, как модную пьесу. Ему нужно всё время устраивать зрелища — то войну, то балы, то перестройку Парижа. Как только зрители начинают скучать, он меняет декорации. Его политика — не шахматы, а спектакль.       — Но ведь это опасно для Европы, Аглая Фёдоровна, — заметил Аверин.       — Что мне до Европы? — бросила Загорская и вновь сделала глоток бренди.       — Но как же, ­— продолжал Павел, — ведь Ницца сейчас принадлежит Сардинии. Говорят, Франция не станет помогать Кавуру и Сардинии бесплатно. И на кону — Савойя и ваша Ницца. Если Бонапарт всё перекроит, вам же придётся менять разрешение на проживание, документы на виллу и платить подати французам. Хлопот не оберёшься.       — Ах, вы заботитесь обо мне! — она засмеялась и удовлетворённо, и иронично одновременно. — Как это мило с вашей стороны, Павел Петрович. Но в Ницце сейчас у всех такое чувство, будто мы — временные жильцы в дорогом, но шатком пансионе. Мы пьём пьемонтское вино, слушаем итальянские оперы, но говорим по-французски. Если ты живёшь на границе, ты должен уметь менять флаг, не меняя шляпки. А что до меня — то мне придётся лишь взять новый формуляр для уплаты земельного налога и, вероятно, увеличить сумму взяток: у французских чиновников отменный аппетит. Да, и надо будет переписать виллу на французский лад и поставить на свои бумаги печать у префекта. Но это — сходная цена за право жить в лучшем климате. Французы любят русских, пока мы платим налоги и говорим «Пьемонт» с лёгким оттенком иронии.       — Значит, Ниццу и Савойю Наполеон хочет получить в оплату за то, что будет делать вид, будто помогает кому-то бескорыстно? — уточнил Аверин.       — Ну да, — засмеялась она. — Бонапарт решил, что итальянское объединение — слишком жирный пирог, чтобы есть его без столовых приборов. О нас, русских, часто говорят, что мы закладываем свои имения. Это правда. Но тут — закладывают целые города. Quelle drôlerie!       Этот разговор происходит в ключевой момент европейской истории — накануне Австро-итало-французской войны 1859 года. Она стала решающим этапом в процессе объединения Италии.       В этот момент император Наполеон III (Шарль-Луи-Наполеон Бонапарт) готовился вступить в союз с премьером Сардинского королевства Камилло Кавуром, чтобы изгнать австрийцев и способствовать объединению Италии.       Немного политического контекста. В середине XIX века Италия была раздроблена, а северные регионы (Ломбардия, Венеция) находились под контролем Австрийской империи. Сардинское королевство (Пьемонт) во главе с королем Виктором Эммануилом II и премьер-министром графом Кавуром возглавляло движение за объединение Италии (Рисорджименто). Кавур искал сильного союзника против Австрии.       По секретному Пломбьерскому соглашению (1858) Наполеон III пообещал Сардинии военную помощь в войне против Австрии. В случае победы, Сардиния должна была получить Ломбардию и Венецию, а Франция в качестве платы за помощь должна была получить Савойю и Ниццу.       Война состоялась в 1859 году. Франция и Сардиния победили Австрию. По Туринскому договору 1860 года, Ницца и Савойя были официально переданы Франции после проведения плебисцитов, которые были организованы под французским влиянием. Так что прогноз Аглаи оказался верным, как и практическое замечание (вместе с легкой подколкой) Аверина о «документах на виллу» и «налогах французам»: действительно, как только Ницца была передана Франции, местным жителям пришлось перерегистрировать собственность и уплачивать налоги уже по французским законам.       Прочему Аглая говорит: «Бонапарт — не император, а импресарио в дорогом мундире»? Это вполне прозрачная ирония: Наполеон III, по ее мнению, больше театральный режиссер, чем государственный деятель; его политика — это череда эффектных постановок, сменяющих одна другую: войны, реформы, празднества, архитектурные преобразования Парижа. Аглая сравнивает политику Наполеона III со «спектаклем» и противопоставляет ее серьезным «шахматам» дипломатии, т.е. видит его как политика, который использует войну не из государственных нужд, а как яркий ход для публики, как смену декораций в пьесе.       На чем это основано?       Наполеон III пришел к власти путем государственного переворота, и его режим (Вторая Империя) действительно уделял огромное внимание зрелищам:       — масштабная реконструкция Парижа бароном Османом, направленная на создание широких проспектов, красивых зданий и современных удобств;       — постоянные светские мероприятия, всемирные выставки, театральные постановки, которые должны были демонстрировать величие и процветание Франции;       — войны (Крымская, Итальянская, Мексиканская экспедиция) часто рассматривались как способ отвлечь общественное мнение от внутренних проблем и утвердить Францию как ведущую мировую державу.       Фраза «Если ты живешь на границе, ты должен уметь менять флаг, не меняя шляпки» — это философия гибкости и выживания Аглаи Федоровны Загорской: умение приспосабливаться, не теряя личного достоинства и стиля.       В принципе такой подход был свойственен для русской аристократии, живущей на Ривьере, где главное — комфорт и климат, а не политическая принадлежность. Переход под Францию означает лишь бюрократические хлопоты (новые документы, взятки французским чиновникам), но не потерю возможности жить там, где нравится.       Что касается самого построения беседы, брат Аглаи Федоровны начинает разговор о политике с теми благими намерениями, с какими обычно задают дамам «разумные темы». Дмитрий Федорович хочет продемонстрировать осведомленность, вовлечь сестру в серьезную беседу о европейских делах — о войне, Италии, Бонапарте. Но Аглая не столько отвечает, сколько перехватывает инициативу: она переводит разговор из политического регистра в светский. Ирония становится ее оружием и сценой одновременно. В одно мгновение она меняет жанр беседы, превращая обсуждение «судеб Европы» в наблюдение за человеческими характерами. Для нее политика — не сфера решений, а повод для остроумия, зеркало тщеславия и театральности власти.       Таким образом, диалог вращается вокруг политического маневрирования Наполеона III, который использовал благородный идеал национального объединения Италии для того, чтобы за счет Сардинии расширить границы Франции и утвердить свою роль как главного игрока на европейской сцене.       В общем, в политике, как в театре: кто слишком верит в декорации, тот обязательно споткнется о суфлера.