Успокоение

Пенелопа знала, что это произойдёт. Это естественно, особенно учитывая, что её Оди пережил за эти 20 лет. Сколько мучений и страданий выпало на его долю… Она до сих пор помнит с какой мучительной надеждой и раскаянием он пришёл к ней, как слёзы застыли в его и без того уставших глазах, услышав её «просьбу» про их драгоценное ложе. Первые несколько дней он практически не отходил от неё, боясь снова угодить в какую-нибудь божественную ловушку. Пенелопу это даже немного подзадолбало, хотя она никогда в этом не признается. Она понимает, почему он боится. Ну, по крайней мере она так думала. ***Первые несколько ночей Одиссей просто не мог спать. Он лишь дремал, прижимаясь своей щекой к её плечу и подскакивал почти от любого шороха. Благо, что оружие не находилось рядом с кроватью, а то иногда казалось, что он, полуголый, запутанный в простыню, вот-вот встанет в боевую позицию, натянет тетиву своего лука и… Но, ради всех богов, лучше бы он стрелял в окно и успокаивался. Когда Пенелопа вновь укладывала его в постель, он дрожал, слабо улыбаясь своей возлюбленной, отшучивался, чтобы она не переживала, но каждый раз, прижимая её руки к себе, он порывисто вздыхал, стараясь успокоиться. У Пенелопы разрывалось сердце. Её любимый, храбрый, забавный, лучший на свете муж испытывал такую боль, а она ничем не могла помочь. Лишь быть рядом… ***Через неделю он хотя бы начал спать. Пенелопа, облокотившись на руку, перебирала его взъерошенные, слегка вьющиеся от потной влаги волосы и нежно улыбалась. Одиссей спал действительно по-царски: раскинув руки и ноги, громко сопя и ворча во сне. Пенни хихикнула и, мазнув губами по щеке любимого, улеглась рядом. Тёплый и мягкий, наконец-то близкий, родной, её Оди был лучшей подушкой. Она блаженно закрыла глаза и вскоре заснула. Однако долго проспать ей было не суждено. Её разбудил громкий испуганный крик «НЕТ!». Она подскочила и непонимающе оглянулась. Крик был долгий и исходил (конечно же, а ты думала откуда?) от её мужа. Он дёрнулся и подскочил, продолжая кричать. Пенелопа от растерянности влепила ему звонкую пощёчину. Крик тут же прекратился, а сам Одиссей вздрогнул и, держась за обожжённую ударом щёку, сонно-испуганно щурился. – Пенелопа? Она тут же обеспокоенно обхватила его лицо руками. – Прости, любовь моя! Я не знала, что делать. Прости! Прости… Сильно больно? – залепетала она, убирая его руку от щеки. Он перехватил её ладонь и нежно поцеловал запястье. – Это ты меня прости, Пенни, я напугал тебя. – он виновато улыбнулся и опустил глаза. Сердце королевы вновь пропустило удар, словно тогда в юности, когда они были ещё подростками. Она подвинулась поближе, мягко улыбнулась, гладя его плечо, и спросила: – Что тебе снилось? Одиссей нахмурился и отвёл глаза. Какое-то время он молчал и потом произнёс лишь одно слово: – Сцилла. Легенду о Сцилле Пенелопа знала. И Оди, конечно же, уже не раз рассказывал ей о своих злоключениях, горестно рыдая и вспоминая свою команду. Она знала, чем ему пришлось пожертвовать и понимала, какой тяжкий груз вины он нёс на своих плечах. И злилась. Совершенно иррационально, злилась на всех. На команду, на эту грёбанную Сциллу, Посейдона, Полифема. Иногда она проклинала всех на свете за то, что они сделали с её мужем, с её Одиссеем. Но она не переставала его любить. Сильнее него она любила, разве что Телемаха, хотя, казалось, и сына она любит на маленькую капельку меньше, чем мужа. Одиссей тем временем сидел, закусив губу, чтобы сдержать слёзы. Он не хотел заставлять свою жену переживать. Он тоже знал, что ей пришлось перенести за эти долгие годы их разлуки, скольких паршивых псов ей пришлось мило поприветствовать в своём доме. В его доме. В их доме. Знал, как эти грязные шавки относились к ней и к его сыну, к его мальчику. Каждый раз вспоминая речи этих мерзких уродов, в душе его закипала чёрная ненависть и он был готов убить ещё столько же ублюдков, а то и больше, лишь бы стереть ту боль, которую они причинили его семье. Пенелопа, его дорогая Пенелопа, заслуживает только счастья и любви. И спокойствия. Поэтому ей ни к чему лишний раз видеть его слёзы. Он прожил это, он справился, он дома. И они тоже справились. И с этими терзающими душу кошмарами он тоже справится. Он посмотрел на Пенелопу, которая, не переставая нежно гладила его щёку, и сердце застучало чаще, заливаясь уже сладкой истомой без капли страха или вины. «Вместе с ней я со всем справлюсь.» – Всё в порядке… О, моя спартанская богиня, вмазала ты мне от души! – он улыбнулся, прищурившись. Реплика возымела необходимый эффект: Пенелопа расхохоталась, легонько ударяя его в плечо. Лицо Одиссея расплылось в улыбке. Как же он обожал, когда она смеётся!.. ***Пенелопа сладко дремала, почти разбуженная солнечными лучами, когда её муж начал беспокойно ворочаться рядом и что-то говорить. Она нехотя открыла глаза и прислушалась. Он всегда говорил во сне, это было одной из его многочисленных изюминок. Она вдруг вспомнила, как испугалась этого в первый раз и чуть не убила неожидавшего вероломного нападения спросонью-мужа подушкой. Пенелопа улыбнулась воспоминанию и наконец, окончательно проснувшись, привстала на руке. В этот раз Одиссей страдальчески хмурился и тихонько мямлил себе под нос. Пенелопа наклонилась поближе, чтобы расслышать: – Отпусти… Отпусти меня. Мне нужно домой… Я должен добраться домой… – Одиссей вдруг захныкал во сне. – Я не твой, Калипсо, не твой! – вскрикнул он и внезапно замолчал, продолжая хмуриться. Пенелопа наклонилась к его лицу, чтобы поцеловать своего возлюбленного и пробудить его от этого кошмара. Однако, как только её губы слегка коснулись кончика его губ, он резко вскочил и повалил её на кровать, схвативши её за горло. – Я же сказал, уйди!.. – он прервался на полуслове и, действительно проснувшись, в ужасе отпрянул, испуганно отползя на край кровати. Пенелопа резко села, откашливаясь от неожиданности и крепкой хватки. Когда она подняла глаза на мужа, она увидела слёзы, текущие по его щекам. В его взгляде плескалось отчаяние и вина. Увидев, что она смотрит, он скатился с кровати, встав на колени и, схватившись за край её спального одеяния, начал судорожно извиняться. – Прости! Прости меня, милая, родная моя Пенелопа, прости! Я не хотел… Боги, я… Тебе противно? Плохо? Я причинил тебе боль, я… – безостановочно лепетал он до тех пор, пока указательный палец не лёг на его губы, заставив замолчать. Пенелопа, грустно улыбаясь, подползла ближе и обхватила его руки своими ладонями. Тёмные волосы волной легли ей на плечи. – Оди, любовь моя. Мне не больно. Я не ожидала, конечно, но я понимаю… – она сделала паузу, заглядывая в раскаивающиеся глаза напротив. – … понимаю, что ты чувствуешь и как тебе тяжело. Я здесь, я рядом. Больше никакая Калипсо тебе не навредит, мой милый, любимый Одиссей. – Пенелопа… – протянул Одиссей и уткнулся лицом в край ложа, не в силах сдержать рвущиеся изнутри эмоции. Через несколько секунд где-то сквозь толщу простыней донеслось: – Я люблю тебя, о, как же сильно я тебя люблю! Пенелопа, посмеиваясь, ласково гладила его по голове, путаясь пальцами в растрёпанных волосах. Оди не так часто упоминал Калипсо, и вообще предпочитал молчать об этой женщине, но однажды всё-таки, трясясь от пережитой боли, рассказал возлюбленной, что она делала с ним и как держала в плену. Поэтому Пенелопа возненавидела Калипсо даже больше, чем Посейдона. Она поблагодарила богов, что нимфа заперта на своём острове, иначе бы она точно их разгневала, убив её своими руками… ***Телемах тренировался без малого час, постоянно оборачиваясь на дремлющего позади на стуле отца. Это было так непривычно: видеть его, знать, что он здесь, рядом, с ним и матерью. Столько лет он рос, задаваясь вопросом каково это. Оказывается, вот каково. Приятно. После того, как он вернулся, Телемах почувствовал, словно часть его души наконец нашла своё место и теперь королевский дворец больше не казался таким уж давящим и тяжёлым. Иногда юноша замечал, что и Афина временами поглядывала на отца, по-доброму качая головой, словно говоря со старым другом. Кто бы мог подумать, что богиня мудрости так привяжется к этим смертным? Хотя, Телемах же её друг. И, как любой разумный человек, спустя некоторое время он понял, кто же был первым её другом. Юноша улыбнулся и выпрямился, смахнув пот со лба – лето в Итаке жаркое, да и тренировки с мечом прохлады не добавляют. Вдруг сзади раздался раскатистый полукрик-полурычание. Телемах испуганно повернулся, сразу же принимая боевую стойку и готовясь к неожиданной схватке. Однако, сзади был лишь Одиссей, только что проснувшийся и тяжело дышавший. – Отец! – принц в мгновение ока оказался рядом и, опустив меч, обеспокоенно заглянул в родные глаза. – Что случилось? Одиссей непонимающе моргнул, но потом лицо его разгладилось, словно он что-то вспомнил. Он потрепал Телемаха по руке, улыбаясь тепло, но немного нервно: – Всё в порядке, Телемах. Просто плохой сон. – Посейдон? – сочувственно спросил парень. Судя по отведённому в сторону взгляду отца, ответу не требовалось быть произнесённым, ведь он и так очевиден. Телемах конечно же знал о похождениях Одиссея – он столько раз им рассказывал и всегда с новыми подробностями, если, конечно, его «зрители» того желали. Он был расстроен и даже немного раздражён. Нет, с какой-то стороны может быть и можно было бы понять Посейдона, но столько лет гоняться за каким-то смертным, не устал ли он вообще? Что за глупость? Всё-таки смертному бога не понять. Телемах, конечно, никогда не плюнет в море, когда выйдет в свои плавания, как бы ему не хотелось, но некую неприязнь к морскому владыке он всё же испытывает. Ох, отец, как же ты настрадался… ***Прекрасный черноволосый юноша в маковом венке поморщился и раскрыл сонные глаза. Солнечные лучи вдребезги разбивались о цветной кварц, отражались и зайчиками вспархивали на тёмные, но уютные пещерные стены. Юноша потянулся и сладко зевнул, лениво щурясь от мягкого света. Где-то сбоку медленно шуршала Лета, навевая сонливость и спокойствие. Однако, Морфей не мог снова заснуть: уже который раз кто-то отчаянно просит у него помощи, причём настолько нежно и одновременно яростно, что божеству сновидений, несмотря на всю его страсть ко сну, стало как минимум интересно, чего же всё-таки нужно этим неугомонным смертным. Накинув сверкающую тогу, так похожую на его любимый кварц, и облачившись в черный гиматий с серебряными звёздами, Морфей растворился в воздухе, переносясь к воздающим молитву смертным. Оказавшись на месте, он огляделся. Небольшая затемнённая комната, довольно уютная, с маленьким ложем, покрытым шёлковыми простынями, небольшой алтарь с маленькими кусочками розоватого переливающегося кварца и стоящий на коленях человек. Морфей незаметно хмыкнул и подошёл поближе, чтобы расслышать, что тот говорит. – …снов повелитель, прошу! Я не могу больше мучаться от этих кошмаров, я не могу больше пугать ими Пенелопу. Пошли мне успокоение, отведи эти тяжёлые образы от моей головы!.. – закрыв глаза, молился внушительный низкий мужчина. Морфей обошёл его по кругу, пытаясь припомнить, где же он уже слышал это имя, «Пенелопа»? Хмм, по-моему, недавно с Олимпа доносилось что-то подобное, но кто это – божество так и не смогло вспомнить. – Нет, ты определённо был не один. – усмехнулся Морфей, устраиваясь на подушках, продолжая оставаться никак не осязаемым для смертного. Он зевнул и положил голову на одну из подушек. – Кто-то ещё должен сюда заявиться, а пока что… – и он тут же заснул, хитро улыбаясь во сне. Мужчина продолжал бормотать. Ничто во всей комнате не выдавало божественное присутствие, только лишь кварц на алтаре заблестел сильнее, пуская блики по стенам. Бог вновь открыл глаза, услышав очередную молитву. Через арочные проёмы теперь ложился на пол мягкий вечерний свет, а неподалеку шипя потрескивал факел на стене. Перед алтарём стояла женщина и молилась даже усерднее, чем предыдущий «посетитель». Морфей заинтересованно приподнялся. От неё исходила та самая мощная энергия, которая мешала ему спать всё это время. Словно злость, боль и безграничная нежность льются богу сновидений прямо в руки. – …помоги ему, Морфей! Я знаю, ты способен послать ему хорошие сны, забрать выстраданные кошмары. Помоги Одиссею, помоги моему мужу, Морфей! Успокой его уставший разум!... – исступлённо шептала Пенелопа, натянутая как тетива лука перед выстрелом. Морфей поднялся и также, как мужчину, обошёл вокруг и её. Сонное сознание тут же услужливо подкинуло нужную мысль. Одиссей. Одиссей, царь Итаки. Пропал на 20 лет, враждовал с Посейдоном («Ах, вот что это за морские бурления были возле моей пещеры всё это время. Зануда водяная!») и каждый день и каждый час стремился вернуться домой, к жене и сыну. Да, теперь Морфей и правда припоминал нечто подобное. Задумавшись, он посмотрел на алтарь. На нём поверх свежих ярких нежных лепестков мака лежали вперемешку кусочки разноцветного кварца. В комнате продолжал отражаться эхом женский шёпот... *** Пенелопа вновь приподнялась на локте и сонно-тревожно посмотрела на мужа. Одиссей спал беспокойно, постоянно что-то бубня во сне. Присмотревшись, однако, она поняла, что он не напуган как обычно, а словно…разговаривает с кем-то. Она убрала с его лица прядь длинных волос и Одиссей забавно сморщился во сне, пытаясь убрать ощущение щекотки. Пенелопа напряженно всмотрелась в лицо своего возлюбленного. Одиссей беспокойно заворочался, затем нахмурился. Ожесточённо ударил ослабевшим от сна кулаком по подушке. Затем открыл рот в изумлении. Это выглядело довольно забавно во сне, поэтому его жена не удержалась от тихого смеха, зажимая свой рот ладонью, чтобы не дай боги не разбудить. – Простите… – вдруг чётко и совершенно спокойно, с ноткой какой-то невыносимой грусти произнёс Одиссей. Из-под плотно закрытых подрагивающих век скатились первые слёзы. Пенелопа замерла. – Я люблю вас. Но её я люблю сильнее, простите… – продолжал бормотать мужчина. Некоторое время он молчал и лишь сопел, словно давая невидимому собеседнику высказаться. Затем неожиданно он громко и долго выдохнул и широко улыбнулся. Через несколько секунд он медленно открыл глаза. – Пенни?.. – он заморгал, ослеплённый светом луны и уставился на жену. – Что случилось, любовь моя? Почему ты не спишь? Пенелопа медленно легла на плечо мужа и крепко обняла его. Одиссей слегка поёрзал, устраиваясь поудобнее и оказался к ней вполоборота. Подняв руку, он мягко и нежно провел ладонью по её щеке. Она подняла взгляд. – Тебе снова снился кошмар? – отчего-то шёпотом спросила она, боясь нарушать такой спокойный момент единения каким-нибудь неуместным воспоминанием. Одиссей слегка замешкался, но потом ответил, улыбаясь: – Нет, Пенелопа, всё хорошо. – он прислонился лбом к её голове и добавил. – Я просил прощения. И они меня простили. Все. Все, слышишь? – речь прервал громкий всхлип, а затем и молчание, нарушившееся лишь спустя минуту. – И Полит, и Эврилох, все мои ребята, которых я не смог… – он снова всхлипнул и выдохнул. Пенелопа сочувственно гладила его по плечу, стараясь не расплакаться самой. – И мама… Одиссей слегка отстранился, шмыгая носом, и пара посмотрела друг другу в лицо. Пенелопа с облегчением увидела, как тоскливая тень печали постепенно утекает с лица любимого вместе со слезами. Сердце защемило от нежности. Она положила руку на его щёку, обрамлённую небольшой щетиной. – Я рада, что тебе легче, Оди. Мы всё переживём. Ты переживёшь. Я рядом. – Ты даже представить себе не можешь как же неимоверно сильно я люблю тебя, моя дорогая бесценная Пенелопа. – прошептал Одиссей, блаженно закрыв глаза. – Могу, любимый, могу. Потому что я люблю тебя точно также. – она слегка приподнялась и невесомо, словно нечто хрупкое, таинственное и сокровенное, коснулась улыбающихся губ Одиссея своими. ***Над королевским дворцом Итаки стояла глубокая ночь, впервые не нарушаемая испуганными криками или стонами своего короля. Волны возле берегов и те, словно сонные ленивые коты, медленно заползали на берег и так же лениво уходили обратно. Ничего не нарушало ночной покой, лишь только лёгкий и тёплый ветерок разносил по острову непонятно откуда взявшийся аромат маков.