Пролог

It’s a cruel, cruel world No mercy left, yeah it’s a cruel, cruel world It’ll break your heart and burn you down, down, down Don’t ever doubt that it’s a cruel, cruel world Oh it’s a cruel, cruel world*

2015 год       Кружева кровавыми змеями обвивали её лодыжки, цепляясь за булыжник. Платье, когда-то ослепительно белое, теперь висело рваным саваном, открывая сине-багровые следы «любви» на бледной коже. Где-то позади, в дымном мареве питейного дома, гремел чей-то хохот и звон разбитого стекла.       Она бежала.       Босые ступни вязли в октябрьской грязи, но холод уже не чувствовался — только жгучая боль в боку, где час назад «любящий супруг» оставил подарок в виде сапожного носка. Петроград встретил её равнодушно: фонари коптили, как догорающие свечи в опустевшей церкви, а из подворотен доносилось шарканье крыс да пьяный бред.       На перекрестке у Никольского рынка ветер донёс обрывки гармони — ту самую, под которую они танцевали на свадьбе. Теперь мелодия резала слух, как ножовка по кости.       «Не оглядываться. Бежать. Или умереть»       Внезапно из тумана вынырнула фигура — старуха в выцветшем платке, с лицом, как смятая бумага.       — Кровь-то с губ вытри, голубка, — прошипела она, суя в руки тряпицу, пахнущую дегтем и смертью. — А то найдут по следу.       Девушка рванула дальше, обжигая легкие ледяным воздухом. Где-то за спиной уже слышался топот сапог.       Мост. Чёрная вода. Спасение.       Последние силы покидали её, когда впереди мелькнул огонёк — крохотное оконце в подвале дома с облупленной вывеской «Аптека». Дверь скрипнула, выпуская узкую полоску света:              — Входи, если хочешь жить, — голос принадлежал мужчине в очках с треснувшим стеклом. В его руке блеснул револьвер.       За спиной раздался выстрел.       Но дверь за девушкой успела захлопнуться.       Туман над Петроградом сгущался, как старая кровь, впитывая в себя крики, выстрелы и шепот преследователей. Дверь аптеки захлопнулась, но спасение оказалось лишь началом нового кошмара. Пуля, выпущенная вслед, не нашла её — зато нашли они. Люди в чёрных шинелях, с лицами, словно высеченными из гранита. Они вытащили её из-под трупа аптекаря, когда перестрелка стихла. Не потому, что пожалели. Потому что разглядели.       — Такое лицо не должно пропадать в канаве, — сказал старший, проводя перчаткой по её щеке, стирая кровь. — Такое лицо — товар.       Её не убили. Не отдали обратно мужу. Вместо этого привезли сюда — в дом с матовыми витражами и тяжёлыми портьерами, где воздух пропитан духами, опиумом и тихими стонами. «Бордель мадам де Ламбер» — место, где разбитые судьбы превращали в изысканный фарфор, а боль — в искусство.       Когда её втолкнули в будуар с зеркалами в золочёных рамах, она ещё не понимала, где оказалась. В носу щипало от густых духов — смесь пачули, ладана и чего-то сладкого, приторного, как разлагающиеся фрукты. Ковёр под босыми ногами был мягким, как свежее месиво болотной грязи, но в тысячу раз дороже.       — Разденься.       Голос мадам де Ламбер не терпел возражений. Он лился, как тёплый мёд, но под ним сквозила сталь. Девушка попятилась назад, к двери, но чьи-то руки — твёрдые, безжалостные — впились в её плечи.       — Я не... — начала она, но тут же захлебнулась собственным стоном. Платье, её последний лоскут прежней жизни, сорвали одним движением.       Зеркала отразили её голую, дрожащую, в синяках и запёкшейся крови.       — О, милая... — Мадам обвела её взглядом, будто оценивая лошадь на ярмарке. — Тебе повезло. У тебя лицо. И тело... его можно доработать.       Она не заплакала. Слёзы высохли ещё на том мосту, когда чёрная вода звала её вниз. Вместо этого в груди закипело что-то новое — чувство, которое ещё не имело имени.       Первые дни в борделе были агонией в бархате. Каждый взгляд, каждое прикосновение жгли, словно клеймо. Она чувствовала себя куклой, с которой играют грязными руками, а её душа – хрупким цветком, увядающим под взглядами похоти.       — Здесь ты будешь богиней, — шептала мадам, вплетая в её волосы жемчуг. — Мужчины будут молиться на тебя, а ты будешь пить их страхи, как вино.       Ночами, когда гасли свечи и затихали пьяные голоса, она лежала в темноте, невидящими глазами устремлённая в потолок, чувствуя, как внутри неё поселяется ледяная пустота. Это была не смерть, но и не жизнь – существование в клетке из шёлка и лжи.       «Я словно нахожусь в склепе, украшенном цветами», - думала она и эта мысль, подобно ядовитому плющу, обвивала её сознание с каждым вздохом.       И с каждым восходом солнца эта мысль становилась всё отчётливее, словно гравировка на сердце. Больше не нужно было бороться за кусок хлеба, не нужно было пачкать руки в грязи. Теперь она – бабочка, порхающая по паркету, в платье, цена которого – жизни целого поселения.       И она собирала. Тайны, сплетни, долги. Шептала обещания, плела интриги, чертила планы мести на тончайшей паутине лжи.       «Ведь падение в бездну начинается не тогда, когда тебя толкают, а когда ты сама решаешь воспарить над пропастью, – говорила она себе. – И чем выше полёт, тем страшнее будет падение.»       А она уже почти постигла искусство торга, искусство продавать мечты и покупать души. И скоро она станет той, кто дергает за ниточки, а не марионеткой в чужих руках.