Глава 20. ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СОЛДАТЫ

~Больше не будьте одиноким голосом~

***

Заголовок New York Herald Tribune: Великобритания и Франция объявляют войну Германии

***

Сентябрь 1939 года «Ты должен успокоиться, Стив». Стив покосился на Баки. Руки Баки нервно перебирали что-то, пока он сидел на ступеньках перед домом Стива, под глазами залегли усталые тени, а он все еще думал, что может сказать Стиву, чтобы тот успокоился. Стив не мог перестать дергать коленом, сидя на месте. Он проигнорировал совет Баки. «Мое последнее письмо было…» — он посчитал, — «за три дня до того, как они вторглись в Польшу. Они же не могли закрыть всю почту, правда? В Австрии тоже не было никаких действий, этого не могло быть». Баки вздохнул и опустил голову. Оба были измотаны после трех недель полного молчания от Элис и пробуждений в пять утра, чтобы вести этот самый разговор перед приходом почтальона. Почтальон уже привык видеть их там и сразу сообщал, есть ли что-нибудь для Стива. Каждое утро он ставил свой велосипед у стены, хмуро поднимал взгляд и говорил: «Извините, парни». Стив потер глаза ладонями, чтобы прогнать сон. «Есть много причин, почему ты еще не получил письмо», — сказал Баки. «Почта может быть задержана. Могла быть ошибочно перенаправлена куда-нибудь. Могли приостановить доставку почты…» «Но зачем им приостанавливать доставку почты в США?» — спросил Стив. Он потер руки, чтобы согреться. «Мы же не воюем с ними». Новости пришли всего через несколько дней после начала войны в Европе. США провозгласили свой нейтралитет, и Стив разрывался между возмущением и облегчением. «Наверняка это лучше для Элис», — сказал Баки, когда услышал. «Мы же не хотим, чтобы наш авиакорпус бомбил ее». Стив снова почувствовал тошноту при этой мысли. И все же мысль о том, что его страна не вмешается, чтобы остановить немцев, вторгающихся в соседние страны, вызывала у него разочарование. Баки снова вздохнул. «То, что мы не воюем с ними, не значит, что они нам доверяют», — сказал он. «В любом случае, может быть, Элис просто еще не успела написать. Может, занята. Может, работает над тем, чтобы выбраться из Австрии, возможно». Если бы. Стив мог надеяться, но он знал, что Элис не уйдет. Пока нет. Скрип велосипеда на другом конце улицы заставил головы Баки и Стива дернуться вверх. "Не строй иллюзий", - предупредил Баки. "Не буду", - солгал Стив, и его колено забилось быстрее. Через минуту почтальон подъехал к подъезду на велосипеде, одетый в свой опрятный мундир и кепку, с джутовой сумкой через плечо. Он со скрипом остановился перед крыльцом, бросил на них взгляд с блестящими глазами и, еще не слезши с велосипеда, вытащил письмо из сумки. У Стива защемило в животе, и он вскочил на ноги. "Пришло?" Почтальон наклонился с письмом. "Вот, держите, парни! Хотя, думаю, это не то, что вы ждете." Стив неуклюже выхватил конверт из рук почтальона и перевернул его, чтобы посмотреть на обратный адрес: Офис Томаса Кука Лиссабон, Португалия Почтовый ящик 506 Лицо Стива помрачнело, и его гудящие нервы похолодели. Баки заглянул ему через плечо и нахмурился. Почтальон вытащил остальные письма для дома и спрыгнул с велосипеда, чтобы вставить их в нужные почтовые ящики. "Извините, парни", - сказал он через плечо. Когда он снова обернулся, он заметил: "Должно быть, какая-то милашка, раз вы тут каждое утро." "Она такая", - сказал Баки, прежде чем Стив успел поправить мужчину. Стив испепелил его взглядом, а Баки просто пожал плечами, ничуть не раскаиваясь. Когда почтальон снова уехал на велосипеде, Стив нахмурился, глядя на письмо. "Я никого не знаю в Лиссабоне, верно?" "Уверен, что оно для тебя?" Стив перепроверил лицевую сторону конверта, на которой, как и ожидалось, были написаны его имя и адрес витиеватым почерком. Почерком, который казался знакомым. Он разорвал конверт прямо там, на крыльце, чуть не порвал письмо внутри, вытаскивая его, и пробежал дикими глазами по первой строке. Ему показалось, что в животе скрутилась раскаленная спираль. "Это она!" Баки встал с широко раскрытыми глазами. "Что? Она в Лиссабоне?" Он подошел и попытался выхватить письмо из рук Стива, но Стив отбился. «Она… с ней все в порядке», — выдохнул он, сердце вдруг забилось быстрее. «Что она делает в Лиссабоне? Она…» «Я читаю, я читаю!» «Ну так читай вслух, тогда…» «Ладно», — сказал Стив, махнув рукой Баки. Он прокашлялся, снова устремил взгляд на страницу и начал читать.

***

24 сентября 1939 года Вена Дорогой Стив, Я в безопасности! Теперь, когда это позади, мне есть что тебе рассказать. Во-первых, это письмо, которое я написала на свой день рождения, второго числа: ~Дорогой Стив, Вчера Германия вторглась в Польшу. Сегодня мне исполнился 21 год. Мой дядя устроил огромную вечеринку в одном из самых больших залов Вены, хотя порой было трудно понять, вечеринка ли это для меня или для Германии. Он все время говорил: «Германия вместе с моей племянницей выросла и вступила во взрослую жизнь, они обе выходят в мир, провозглашая свою божественную славу». Я не уверена, что он много думает о моей «божественной славе». Люди пожимали мне руку и целовали в щеки, говорили, что я выгляжу прекрасно, и поздравляли с «удачным днем рождения». Честно говоря, я мало что помню. Я до сих пор в шоке, думаю, что это действительно происходит: Германия захватила Польшу вопреки всем ожиданиям. Великобритания предъявила ультиматум, и я пока не знаю, к чему это приведет. Немецкие войска не остановились. Я очень отчетливо помню, как стояла посреди зала в неудобном серебристом платье, держа бокал шампанского, и думала: «Как я вообще сюда попала?»~ Итак, это то, что я собиралась тебе написать второго числа. Но третьего четыре страны объявили войну Германии: Великобритания, Франция, Австралия и Новая Зеландия. С тех пор войну объявила и Южная Африка. К счастью (больше для тебя, чем для меня), США заявили, что останутся нейтральными. Это происходит. Я все время говорила людям, что этого не будет, но теперь понимаю, что это была лишь моя собственная наивная надежда. Немецкая армия (в которую теперь входит и австрийская) прорывается через Польшу к Варшаве, пока я пишу это. Вся страна гудит. Куда бы я ни пошла, никто не говорит ни о чем, кроме войны. Будь то восторг от того, что Третий Рейх становится империей, или страх перед тем, что принесет война, это занимает их мысли и умы. Уже все меняется. Говорят о призыве. Есть списки добровольцев для работы на заводах боеприпасов и линиях сборки продовольственных пайков. Члены Гитлерюгенда маршируют по улицам, распевая песни, как будто они уже одержали победу. За ними идут войска. Полки в продуктовых магазинах пусты. Как будто город одновременно празднует и готовится к обороне. Я слышала, что почту могут подвергать цензуре, и это подводит меня к необычному конверту, который ты получил. Друг познакомил меня с человеком в Лиссабоне, который предлагает пересылать письма в другие страны. США не воюют с Германией, но я уверена, что с этого момента письма в США будут подвергаться жесткой цензуре. Чтобы продолжать писать мне, адресуй конверт так же, как я, на офис Томаса Кук в Лиссабоне (Португалия нейтральна), почтовый ящик 506, и напиши мое имя вверху самого письма. Они отправят его мне (или, скорее, Джили). Это займет больше времени, но так мы сможем продолжать общаться в приватности. Как ты? Что я пропустила? Многое ли изменилось в Нью-Йорке? С любовью, Элис.

***

Стив произнес последнюю часть на одном дыхании, словно воздух выходил из его легких. Когда он закончил, его рука с письмом безвольно упала вдоль тела. Она в безопасности. Баки стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к почтовому ящику многоквартирного дома. Его лоб нахмурился. "Идиот". Стив моргнул. "Что? Почему?" Баки лишь неопределенно махнул рукой в воздухе, затем опустил ее. Через мгновение он снова сел на ступеньки. "Просто... идиот". Стив сел рядом с ним. Солнечный свет начал пробиваться сквозь прохладные улицы Бруклина, и вдалеке пела птица. Стив чувствовал себя ошеломленным, оторванным от собственного тела. Он думал, что понимает, что имел в виду Баки. Элис не позволит этому оттолкнуть ее. Это заставит ее захотеть остаться больше, чем когда-либо. Он поднял руку и провел ею по лицу. Бумага в его руке зашуршала. "Что нам делать?" Он посмотрел на Баки. Баки открыл рот, указал на письмо, снова закрыл рот. "Не думаю, что мы что-то можем сделать. Попросить Германию прекратить вторжение в Польшу?" "Целая куча стран уже пыталась это сделать." У Стива перехватило горло. "Теперь они попросят снова. Но с оружием." Баки уронил голову в руки. "Она будет в безопасности." Он сказал это запинаясь, затем кивнул сам себе и произнес: "Будет. Она знает, как избегать неприятностей, не высовываться. Она будет в безопасности." Стив подумал о прошлой войне и о том, как она разорвала Европу в клочья. Ни одна страна, ни один человек не остались незатронутыми. Никто не мог гарантировать свою собственную безопасность сейчас. Он снова поднял письмо и обвел пальцем ее слова. Сначала "Я в безопасности!", затем его пальцы скользнули вниз, к тому месту, где она написала "Твоя". Как долго еще? Баки откинулся назад и выдохнул. "Тебе лучше начать писать в Лиссабон."

***

Отрывок из книги Морин Эйнрих "Культура Третьего Рейха" (1999), глава 7 ("Выдающиеся музыканты"), стр. 88

Невозможно описать карьеру Сирены, не описывая войну. Хотя это правда, что Мозер выступала в Вене за годы до вторжения Германии в Польшу, ее слава по-настоящему взлетела только в разгар военных лет. 1939 год стал настоящим началом той, что мы знаем как Сирену. Конечно, это не могло продлиться долго.

***

Октябрь 1939 Стук в дверь. Элис подняла глаза от того места, где застегивала туфли на каблуках. "Войдите." Белая дверь распахнулась на хорошо смазанных петлях, и появилась горничная, Джулия. Это была светловолосая, светлоглазая девушка, и она смотрела настороженно. "Ваш дядя хотел бы поговорить с вами, Fräulein." Джулия вполне могла быть настороженной – дважды до этого ей поручали следить за тем, чтобы Элис оставалась в доме, но она умудрялась сбежать через окно. Джулия была немного старше Элис, и между ними существовало странное, не высказанное соперничество. Элис не обижалась на Джулию за то, что она выполняла свою работу, но не доверяла ей. Джулия, казалось, наполовину восхищалась, наполовину раздражалась своей младшей госпожой. "Я выйду через минуту," - ровно ответила Элис. Она встала и повернулась к зеркалу, чтобы проверить свой внешний вид; ее изящное серое хлопковое платье едва виднелось из-под толстого пальто, которое заканчивалось ниже колен. Обтянутые чулками щиколотки переходили в практичные черные туфли-лодочки. Ее светлые волосы до плеч лежали тщательно завитыми локонами вокруг ее спокойного, внимательного лица. Джулия на мгновение посмотрела на Элис. "Вы куда-то собираетесь, мисс?" "Да." Элис не отрывала взгляда от своего отражения. Джулия склонила голову и закрыла за собой дверь. Лоб Элис нахмурился, когда она услышала, как дверь захлопнулась, и она отвела взгляд от зеркала. Ее дядя не часто искал ее компанию. Они оба бродили по этому дому, надеясь не столкнуться друг с другом. Но она все еще была его певчей птичкой, поэтому он водил ее на вечеринки и представления, кормил и поил в этой позолоченной клетке. Элис бросила взгляд на свою комнату – она действительно была очень хороша, с богатым синим и белым кремовым ковром, бархатными диванами, изысканной четырехугольной кроватью и туалетным столиком. Ее фонограф стоял на низком столике рядом с туалетным столиком. Элис пообещала себе никогда не привыкать к этой роскоши, но в некотором смысле она уже привыкла. Каждое утро ей было привычно выбирать хорошо сшитую, теплую одежду из своего гардероба, наносить дорогую косметику на лицо перед выступлениями, иметь горничную, повара и водителя, который возил ее по городу. Иногда, возвращаясь в свою спальню, она чувствовала, что она не принадлежит ей. Из-за изысканной отделки и уборки Джулии комната чаще напоминала хороший гостиничный номер. Лишь небольшие следы Элис можно было увидеть – книга "Убийство в Восточном экспрессе" с потрескавшимся корешком на прикроватной тумбочке, ручка и почти пустая чернильница на туалетном столике, стопки пластинок рядом с фонографом (и это еще не считая тех, что она спрятала). Их дом в Вене был… не совсем особняком, но очень хорошим домом на углу улицы. В спальне Элис было два широких окна, выходящих на улицу; здания Вены тянулись вдаль. Она могла видеть шпиль собора Святого Стефана. Элис застегнула пуговицы на пальто, глядя в окно. Городские звуки работающих двигателей и шагов были приглушены здесь, как и звуки посуды из соседней комнаты. Казалось, эта комната была другим миром, который просто смотрел на окружающих. И Элис стояла в ней, неподвижная, луч солнца освещал пылинки в воздухе. Еще один стук в дверь. "Fräulein?" Лоб Элис нахмурился. "Я иду." Она распахнула дверь своей спальни, ведущую в мир за ее пределами, и прошла по коридору к просторной гостиной. Это было величественное, открытое пространство с латунной и хрустальной люстрой, свисающей с потолка, и роялем в углу. Высокие окна выходили на улицу. Ее дядя сидел там, где обычно: в большом кресле у камина, за которым висел богато украшенный гобелен. На гобелене была изображена сцена древней битвы: командир размахивал оружием, а вокруг него разворачивалась схватка солдат и развевались флаги. Он был ярко раскрашен, почти жизнерадостен. Сама Элис предпочитала кованые железные стулья на балконе, но ее дядя, казалось, любил располагаться среди всего этого великолепия и роскоши. Это ему шло. Дядя поднял взгляд от газеты, когда Элис вошла, его карие глаза ничего не выражали при виде ее. Сигарета свисала с его пальцев. Элис часто пыталась найти в его лице черты матери, но не находила; у него был угловатый нос, тяжелый и серьезный лоб, а светлые волосы аккуратно зачесаны по бокам. Он всегда носил дорогой темный костюм и накрахмаленную рубашку. В его выражении не было ни доброты, ни храбрости матери, ни ее печали. Элис оставалось утешаться тем, что люди часто говорили ей, что она похожа на мать, — хотя эти люди и не удосуживались признать, кем стала Мари Мозер и за кого вышла замуж. «Вы звали меня?» — вежливо спросила Элис. Она отвела взгляд, чтобы поправить манжету пальто. Дядя достал из нагрудного кармана часы и взглянул на них. «Ты куда-то собираешься?» «Да». Элис не дала никаких дополнительных сведений, и дядя не стал их спрашивать. Она полагала, что он, вероятно, догадывался, что она собирается сделать что-то, что ему не понравится, но ее никогда не ловили, и он, должно быть, знал, что она не позволит ему давить дальше, чем он уже давил, поэтому он никогда не вмешивался. Пока она продолжала петь, этого было достаточно для него. Дядя прокашлялся и откинулся назад. «Я хотел бы обсудить выступление в Концертхаусе через две недели. Пихлер написал еще одну песню, которую, я думаю, нам стоит представить на этом выступлении. Я подготовлю для тебя ноты сегодня днем». Элис напряглась. Пихлер. Она задумалась, работает ли он теперь в пропагандистском отделе, или просто все еще подлизывается. Она знала, как будут звучать его песни. У него, безусловно, был слух на мелодии, но сердце его принадлежало нацистам. Элис уже спела три песни для отдела господина Геббельса. Она до сих пор иногда слышала их по радио, разжигающими национальный дух и поддержку войны. Убеждающими публику простить нормирование продовольствия. Убеждающими их любить Германию и все, что олицетворяла Отчизна. Слышать свой голос по радио, поющий эти песни, было странно. Элис до сих пор не понимала, как она могла так сладко петь слова, которые на вкус были как яд. "За вашу свободу", - звучал ее собственный ровный голос. "Чтобы вы могли помочь". Элис сглотнула. "Я ожидаю его сегодня после обеда". Ее дядя несколько мгновений смотрел на нее, затем кивнул. Элис развернулась на каблуках и прошла мимо ожидавшей ее Джулии, через коридор, вниз по лестнице и вышла из парадной двери дома на солнечный свет. Когда свежий ветерок коснулся ее лица, Элис закрыла глаза и глубоко вдохнула. Она никогда не осознавала, насколько удушающим был этот дом, пока не оказалась снаружи. Она открыла глаза, и тут же это чувство снова охватило ее. Прямо через улицу на стене здания висел огромный плакат: на нем был изображен высокий, гордый орел, сидящий на золотых лаврах со свастикой, выставленной напоказ. На плакате было написано: "Собрание мира. 1939 год". Красный крест был наклеен поверх него. Это собрание было отменено, когда началась война. Элис прокашлялась и свернула на улицу. После месяца войны она не могла сказать, что жизнь сильно изменилась. Она все еще чувствовала подкрадывающийся страх и зловещее ощущение, что вот-вот произойдет что-то грандиозное, но она чувствовала это уже… ну, это назревало уже много лет. Возможно, она была на войне дольше, чем осознавала. В основном, война происходила где-то в другом месте. Япония разворачивала наступление на Китай. Варшава капитулировала перед Германией после дней разрушений и насилия, и таким образом Польша пала под натиском Третьего Рейха. Элис не думала, что им позволят провести плебисцит. Германия теперь обстреливала французскую линию Мажино. Остальная Европа удвоила усилия, укрепляя свои оборонительные рубежи, несомненно, очень нервничая. Британские войска вошли в Бельгию и Францию. На море развернулась полномасштабная битва: воздушные атаки и потопление британского линкора немецкой подводной лодкой у берегов Шотландии. Россия медленно продвигалась на запад, хотя формально оставалась союзницей Германии. Каждый день происходило что-то новое, и Элис ждала этого. Того, что изменит всё, вернет всё как было раньше. Может быть, если бы вмешалась Америка. Или Россия сменила бы союзников. Но мир просто… продолжал жить своей жизнью. Если бы Элис захотела, она могла бы сделать вид, что ничего этого не происходит, что никто не в опасности и не исчезает по ночам. Её дяде, в конце концов, не приходилось экономить. Элис держала руки в карманах и шла с высоко поднятой головой по улицам Вены. Она никогда раньше не ходила этим маршрутом. Она не имела привычки ходить одной и той же дорогой дважды. Вена сильно отличалась от Нью-Йорка. Оба города хранили дух истории, но история Вены была более древней – короли, империи, чёрная чума и католическая церковь. Там, где в Нью-Йорке был асфальт, в Вене были булыжники. Города имели разную душу. Элис чувствовала их – Вена была древней, царственной и утонченной, в то время как Нью-Йорк был бурлящим, пылающим сердцем юности. Она любила оба этих города. Мимо Элис проезжали черные машины, изрыгая выхлопные газы, от которых морщился её нос, а по тротуарам между высокими, величественными зданиями по обе стороны проспекта сновали другие прохожие. Иногда они бросали на Элис взгляды, когда она проходила мимо, и их глаза расширялись от узнавания. Элис знала, кого они видели: Die Sirene, в её элегантных нарядах, с золотыми волосами, сияющими на макушке: отстраненная, красивая и талантливая. Она позволяла им верить, что она – это тот человек. Это держало их на расстоянии. Десять минут спустя, заметив знакомую пекарню в дальнем конце улицы, она свернула налево в более узкий переулок. Здесь здания были не такими величественными. На одной из сгоревших витрин всё ещё виднелись алые граффити со звездами Давида и словом "Иуда". Элис отвела взгляд, как и все остальные. Бок её лица покалывало, когда она проходила мимо. Она подошла к знакомой черной двери, открыла её ключом, который спрятала среди ключей от дома дяди, и поднялась по узкой, темной лестнице до третьей площадки. Она тихо постучала в дверь 302. Они старались не привлекать внимание соседей, чтобы те не догадались, что там кто-то живет. Элис скорее почувствовала, чем услышала, присутствие за глазком, и мгновение спустя дверь распахнулась, являя взгляду Джили. Элис улыбнулась подруге и почувствовала приятное удовлетворение, когда Джили ответила ей улыбкой. В последнее время это случалось не всегда. Внешне Джили во многом была полной противоположностью Элис. Там, где волосы Элис были настолько светлыми, что в некоторые дни казались почти белыми, волосы Джили были черными как смоль и густыми (как часто говорила Джили, это от ее бабушки и матери цыганок). Темные брови дугой выгибались над ее глубокими карими глазами, а ее выразительное лицо сейчас озаряла усталая улыбка. Джили была на голову ниже Элис, но компенсировала это огромным запасом твердой решимости. В представлении Элис Джили была личностью – ее невозможно было игнорировать, когда она находилась в комнате. Джили наклонила голову в сторону Элис и спросила по-английски: "Ну, заходишь или нет?", а затем резко развернулась и направилась обратно в квартиру. Обычно они говорили друг с другом по-английски, так как Джили всегда хотела учиться. Тихонько посмеиваясь, Элис последовала за подругой. Квартира Джили резко контрастировала с домом дяди Элис и была беднее даже той съемной квартиры в Бруклине, где она жила ранее. В ней почти ничего не было, кроме койки в углу, скудной кухни с угольной печью и чайником, стола и дощатого пола. Джили и Франц переехали сюда после Хрустальной ночи, чтобы стать еще менее заметными, а Элис купила ее, когда евреям было запрещено владеть собственностью. Тем не менее, она не считала ее своей квартирой. Элис скинула пальто, повесила его на гвоздь в стене и провела руками по волосам, чтобы стряхнуть октябрьский холод. "У меня тут для тебя еще одно письмо, наконец-то", - крикнула Джили через плечо. "Правда?" Элис бросилась к заваленному столу и, конечно же, прямо в центре лежало толстое письмо, адресованное Джили из Лиссабона, написанное элегантным почерком Стива. Элис взяла его и прижала пальцы к бумаге, вдыхая запах чернил. Служба Томаса Кук давала ей душевное спокойствие, но занимала гораздо больше времени, чем обычная авиапочта. Она отправила свое последнее письмо Стиву две с половиной недели назад. "Спасибо, Джили". Элис повернулась, чтобы положить письмо во внутренний карман пальто. Она прочитает его, когда вернется домой. "Ты что-нибудь слышала о Ленерах?" - спросила она, глядя на спину подруги. Джили поставила чайник на плиту. «Нет, — ответила Джили. — Значит, либо они выбрались, либо их поймали. Но в любом случае, мы больше ничего для них сделать не можем.» Элис сжала губы и подошла к окну, чтобы заглянуть в щель между шторами. «Надежда — странная штука», — пробормотала она. «Вы, певцы, со своими возвышенными понятиями, — с шутливым укором ответила Джили. — Иди сюда, садись, перестань суетиться.» «Я не суечусь, — сказала Элис, но подошла и села за простой деревянный стол напротив Джили. — Как ты?» «Видишь? Суетишься. — Джили вытащила из кучи одежды на столе мужские брюки, катушку ниток и принялась зашивать дырку на шве. Она не поднимала глаз на Элис. — У меня все хорошо, как всегда. Тебе не нужно спрашивать каждый раз.» «Нужно» Элис взяла из кучи детскую рубашку, побитую молью, и выбрала лоскуток ткани, чтобы заштопать ее. Ткань не подходила по цвету, но это было неважно. Элис почти улыбнулась, подумав, что сказал бы Маттиас, увидев, как она теперь шьет. Даже в разгар Великой депрессии он следил за тем, чтобы качество его работы никогда не страдало. «А ты как?» спросила Джили. Ее глаза метнулись вверх от работы. «Хорошо, — ответила Элис. Затем добавила: — Скоро я буду исполнять новую патриотическую песню.» Теперь уже ее очередь избегать темного взгляда Джили. «Ты сделала свой выбор, Элис. Я знаю, что ты не имеешь в виду то, что поешь в этих песнях…» «Но никто другой этого не знает, — сказала Элис, намеренно смягчая голос. Ее пальцы порхали вокруг иглы. — Разве я не так же плоха, как и остальные, кто выкрикивает лозунги и восхваляет Отчизну?» «Ты думаешь, что так?» спросила Джили. Несколько мгновений они сидели в тишине, работая друг напротив друга за столом в пустой деревянной комнате. «Надеюсь, что нет, — пробормотала Элис. — Но, конечно, то, что я на самом деле чувствую, начинает иметь меньшее значение, чем более публичной становится моя поддержка.» «Мне все равно, что ты делаешь на публике, — внезапно резко сказала Джили. Элис подняла глаза на ее жесткие карие глаза. — Важно то, что эта работа позволяет тебе делать здесь и за пределами.» Элис медленно вдохнула через нос и кивнула.«Ты права.» «Как обычно.» Улыбка тронула губы Элис.«Все в порядке?» "Да, с вечера вчерашнего дня. Но нам нужно будет снова собирать еду сегодня вечером. Как дела у твоих в Берлине и Гамбурге?" Элис кивнула в ответ. Она и Джили в последнее время большую часть бодрствования посвящали защите людей; они присматривали примерно за пятнадцатью семьями только в Вене, и Элис завела больше "друзей" в паре других городов. Друзей, которых она поддерживала едой, деньгами, а иногда и документами от своей венской подруги Альмы, художницы, которая изготавливала фальшивые документы. Элис познакомилась с ними через музыкальный клуб, или через группу друзей Джили и Франца, или встречала их во время своих ночных прогулок по городу. Ее круг друзей рос с каждой неделей. Всегда находился кто-то, кто нуждался в помощи. Это было похоже на обычную группу друзей, за исключением всей той нелегальной помощи, которую она им оказывала, и того факта, что каждые несколько месяцев кого-то арестовывали и депортировали. Джили прочистила горло. "Я говорила с Кларой Майер из практики на днях. Она сказала, что беспокоится о некоторых детях, которые через нее прошли". Элис оторвалась от штопки. "Она говорит, что имеет дело с формами пациентов с тремя красными крестами на них – каждый от разных врачей". Элис отложила свою работу. Она тоже слышала об этом. Секреты в Австрии неизбежно превращались в открытые слухи. "Дети исчезают", – сказала она. Джили кивнула. У Элис засосало под ложечкой. Она едва поверила слухам, когда услышала их впервые. Она подслушала сплетничающий разговор в опере, что вряд ли можно считать надежным источником, но если Джили узнала об этом от медсестры... "Куда они их увозят?" – выдохнула она. Джили пристально посмотрела на нее. Губы Элис снова плотно сжались. "Мы должны узнать больше". "Как?" "Обычными способами. Ты спрашиваешь там, где можешь. Спроси Клару, может ли она узнать больше, может быть, достать нам какие-нибудь имена. Я проведу кое-какое расследование со своей стороны, на вечеринках у моего дяди всегда есть несколько хирургов и администраторов. Я подумаю о том, чтобы как-нибудь навестить детское отделение в качестве Сирены". Джили бросила на нее еще один долгий взгляд. Элис прищурилась. "Что?" "Я просто подумала, что ты снова скажешь мне быть осторожной. Действовать медленно, ждать, пока информация сама придет ко мне. Обычно ты так советуешь, не так ли?" Элис поставила свежепочиненную рубашку и нахмурилась, глядя на подругу. Джили была права. Они с ее «друзьями» в основном занимались защитой – обеспечивали безопасность и еду для людей, помогали им выбраться, когда ситуация становилась слишком опасной. Но они действовали в тени, никогда не афишируя свою деятельность. Никто из значимых людей даже не знал, что Элис дружит с кем-то «неблагонадежным», не говоря уже о цыганке, вышедшей замуж за еврея. Она взяла новую рубашку. «Осторожность само собой разумеющееся. Но если то, что говорит Клара, правда… мы должны попытаться что-то сделать. Что, если есть ребенок с двумя красными крестами в анкете? Если мы сможем предупредить хотя бы одного человека…» «Ладно, ладно», – сказала Джили, делая успокаивающий жест. Она взяла другой предмет одежды, на этот раз пальто. Эта одежда предназначалась для Коглеров, которые с августа жили у соседей. Элис и Джили собирали одежду и еду у всех, кто готов был дать, часто Элис воровала у своего дяди. Засвистел чайник, и Джили встала, направившись в крошечную кухню, чтобы заняться им. «А у тебя?» – окликнула она через плечо. «Есть новости с твоей стороны?» «Кроме обычного бреда о войне и славной армии Гитлера», – вздохнула Элис, – «Да, на самом деле. Мы ездили на выходные во дворец Бельведер, и генералы там говорили о новом наступлении на евреев». Джили замерла, чайник все еще был в ее руке. «Теперь, когда у них есть Польша, они говорят, что СС-оберштурмбанфюреру Эйхману поручено руководство Еврейским эмиграционным управлением, и это больше не будет добровольная эмиграция». Элис знала Адольфа Эйхмана, он посещал несколько ее выступлений, когда жил в Вене. Сейчас он был переведен в Берлин. Она продолжила: «Они собираются просто вывозить квоты людей из Рейха. Больше никаких арестов или сильного давления, только депортация. Я слышала конкретные планы только для Моравии и Польши, но похоже, это только начало чего-то большего». Элис очень, очень внимательно прислушивалась к обрывкам разговоров, которые слышала и в которых участвовала той ночью, сохраняя выражение лица не более заинтересованное, чем если бы обсуждали театр. Но теперь ее лицо было мрачным, как камень. Джили закончила наливать чай и медленно взяла чашки. «Куда их отправят?» «На восток», – ответила Элис. – «В Польшу. Дальше». Джили поставила перед Элис чайную чашку. Пар над поверхностью дрогнул. "Я предупрежу всех, кого встречу". "Я тоже", - кивнула Элис. "Посмотрю, смогу ли я узнать, когда эта политика дойдет до Вены. Может быть, мы могли бы подумать о том, чтобы на время перевезти их в лес или за город". "Надолго?" - саркастически спросила Джили. "Нет, единственный шанс, который у них сейчас есть, это уйти в подполье. Жить в подвалах, на чердаках, в заброшенных домах. Их лучший шанс — чтобы полиция подумала, что они уже уехали. За городом они будут только более заметны". "Я передам", - Элис отпила чай, но чувствовала только пепел. Она начала с того, что предоставляла еду и одеяла, предупреждая людей, когда полиция может постучать в двери. Она не совсем понимала, как все это развилось. Она не знала, как защитить людей от правительств и наций. Проблема внезапно стала намного больше, чем она могла справиться. Но она все еще чувствовала зов. Как будто существовало какое-то решение, которое она еще не нашла. Она провела большим пальцем по краю своей чашки. "Что еще мы можем сделать?" Джили отпила чаю, а затем заглянула в его коричневую глубину. Она не ответила.

***

Отрывок из статьи "Какой была жизнь евреев в первые годы войны?" Говарда Мюллера (2002)

Историки часто расходятся во мнениях относительно того, когда именно планы нацистской партии относительно еврейского народа эволюционировали до полного уничтожения, но ясно, что "Холокост", как мы его знаем, начался только в начале 1941 года. Евреи, конечно, ни в коем случае не были в безопасности после Хрустальной ночи и все более жестоких репрессий против их народа. После аннексии Польши в 1939 году еврейское население там было вынуждено переселиться в гетто, управляемые еврейскими советами, где царили болезни и голод. Вернувшись на родину, власти начали программу эвтаназии против пациентов с психическими заболеваниями и инвалидностью (что многие историки считают предшественником Холокоста), а евреи и другие меньшинства столкнулись с все более драконовскими мерами, чтобы вытеснить их из "чистых" арийских кварталов. Многие остались, будь то из-за отсутствия возможностей, страха перед худшим обращением в другом месте или верности своим домам. Они не могли знать, что их ждет.

***

После этого Элис и Джили поговорили о других вещах. Было слишком тяжело думать только о войне день за днем. Элис удалось рассмешить Джили. Проведя несколько часов, Элис поцеловала подругу в щеку, взяла пальто и снова тихо спустилась по лестнице. На этот раз домой она пошла совершенно новым маршрутом, срезав через рынки. Она спрятала руки в карманы и опустила голову, чтобы ее меньше узнавали. Возвращаясь по своей улице, она увидела, как проехала колонна солдат на грузовиках. Несколько из них крикнули ей вслед, и через мгновение их смех затих вместе с выхлопными газами. Элис почувствовала себя очень маленькой, когда снова вошла в дом дяди. Дома никого больше не было, и это помогло рассеять гнетущее напряжение. Элис прошла прямо в свою комнату, сняла пальто, достала письмо Стива, и подошла к комоду. Она позволила себе несколько минут, чтобы достать одну из своих спрятанных джазовых пластинок и поставить ее на граммофон. Затем она выдвинула один из ящиков туалетного столика, осторожно вынула флаконы с духами и отодвинула фальшивое дно ящика. Воздух наполнился запахом бумаги и чернил, когда показались старые письма Стива. Элис положила новое письмо на туалетный столик и вскрыла его ножом для бумаги. Как только она увидела его слова – "Дорогая Элис" – она улыбнулась и откинулась на спинку стула. Ей пришлось заставить себя не читать слишком быстро; она могла прочитать его письмо впервые только один раз, и хотела насладиться этим моментом. Стив рассказывал ей о доме. Он писал о конце бейсбольного сезона и невезении "Доджерс", о миссис Симански на почте и о последнем возмутительном поступке Баки, а также о ее брате. Том писал Элис все чаще, по мере того как улучшалась его грамотность, через офис Томаса Кука, но Элис нравилось слышать о нем и от Стива. Стив начал новую работу, и у него протекали кухонные трубы. Он, как всегда, делал наброски на полях: Баки, цепляющийся за борт бруклинского трамвая с диким блеском в глазах, бублики в витрине магазина, грубый набросок детей, играющих на улице, комедийный рисунок себя, сражающегося с кухонными трубами, как Геракл, душащего многоголовую змею. Элис хотелось бы иллюстрировать свою жизнь для него так же ярко, как он делал это для нее. Элис закончила письмо с неудержимой улыбкой на лице. Прошло более трех лет с тех пор, как она видела Стива в последний раз, но образ его в ее сознании продолжал расти – возможно, не столько физический образ, сколько то, как она его воспринимала. С возрастом он стал еще серьезнее, а переписка раскрыла в нем более вдумчивую сторону. Казалось, что через письма она получала доступ к той части его души, которая творила искусство. Она задавалась вопросом, изменился ли он внешне. Элис взяла несколько листов бумаги и тут же принялась писать ответ. Чем дольше она будет писать и отправлять письмо, тем дольше придется ждать следующего от Стива. Теперь она делала паузы чаще, когда писала. Она все меньше и меньше рассказывала Стиву о трудных моментах своей жизни. Она не говорила ему об ужасных песнях, которые пела, или о людях, которых так долго слушала на вечеринках. Она очень мало рассказывала о своих "друзьях" или о том, чем они с Джили занимались по ночам. Она пропускала детали. Одним из побочных эффектов этого было то, что, переписываясь со Стивом, она была вынуждена размышлять о более счастливых моментах своей жизни: как ей удалось вызвать улыбку у Джили. Как она начала кормить желеобразными рыбками выводок котят, появившихся на улице рядом с ее домом. Как приятно было доводить людей до слез своим пением. Однажды, после выступления, Элис поставила красный поцелуй рядом со своим именем внизу письма. Она пожалела об этом, как только опустила письмо в почтовый ящик, но было уже поздно. Стив никогда не упоминал об этом. Элис вскользь упомянула о своем последнем визите к Джили (хотя решила включить в рассказ о починке одежды, который напомнил ей Маттиаса), затем откинулась назад, глубоко вздохнула и посмотрела в окно. Свет угасал. Ее колено подергивалось. Просидев у окна неизвестно сколько времени, она снова повернулась к письму. "Мне снится, что мои родители никогда не переезжали в Нью-Йорк, – написала она более аккуратным почерком. – Что мы остались в Австрии. Я никогда не ходила в Бруклинскую среднюю школу, мой младший брат никогда не родился, я никогда не встречала тебя и Баки. В том мире снов это странное нацистское движение накатывает на меня, как прилив, и я ему поддаюсь. Я вступаю в женскую секцию Гитлерюгенда, пою песни и плачу от восторга, когда Гитлер появляется в Вене. Я вижу на улице Джили и Франца и кривлюсь при виде их. Неужели этого достаточно? Чтобы я просто жила в другом месте, в другое время? Стану ли я таким человеком: человеком, подобных которому я вижу повсюду. Человеком, которого полюбил бы мой дядя. Другие, более странные мои сны — это облегчение после этого. Мне снится бархатная темнота, золотые огни и голоса, настолько сладкие, что кажется, будто я попала в рай.» Элис написала еще несколько строк о бесполезных вещах, затем подписала и сложила письмо. Она провела рукой по глазам, на мгновение погрузившись в темноту. Когда она снова открыла глаза, то заметила, что свет, пробивающийся сквозь окно, стал золотистым и сумеречным. Она взглянула на часы на стене и решила вздремнуть. Ей предстояло снова незаметно выбраться сегодня вечером, чтобы помочь Джили организовать сбор продовольствия и предупредить как можно больше людей о предстоящем приказе о депортации. Но сначала она вложила письмо для Стива в конверт, написала его адрес, а затем поместила этот конверт в больший, предназначенный для Лиссабона. Она спрятала это письмо в пальто, а письмо Стива — в фальшивое дно своего ящика. Она никогда не могла заставить себя выбросить их. Сокрыв свои преступления, Элис забралась в постель, не снимая одежды, и закрыла глаза.

***

Отрывок из переведенной статьи «Тайна Сирены» Ханса Шрубена (1965)

Многие художники и интеллектуалы бежали из Австрии после объявления войны в Европе, ища более безопасные берега в Британии или дальше, в Штатах. Возможно, что у Сирены все еще были друзья в Америке, которые могли бы помочь ей начать новую жизнь. Но Сирена не уехала. Возможно, поскольку у нее не было семьи, которая оказалась бы под угрозой из-за начала войны, она не почувствовала необходимости бежать; ее дядя, Йозеф Хубер, был титаном в музыкальной индустрии, политике и обществе, и у него были причины праздновать господство нацистов, а не бояться его. Возможно, с началом войны Сирена увидела возможность.