вечная зима

Два человека, прошедших ад, Осторожно подошли друг к другу И молча всмотрелись в глаза. Там была настороженность, Недоверие, гроза. Два человека, прошедших ад, Сделали навстречу шаг. Два человека неосознанно Вдруг задышали в такт .       С севера во дворец они привезли зиму.              — Полагаю, время расстаться.              Снежинки липнут к пушистым ресницам Джинши. Природа целует так нежно всех принцев?              Маомао поднимает ладонь, ловит снежные слёзы.              Гора белых мошек тает от тепла её ледяных рук. Она сжимает пальцы в кулак. Снег кусает кожу, будто просит свободу, а вскоре прозрачные ручьи бегут из ладони в разные стороны. Может, Маомао тоже самое время растаять?              — Выпьете чай?              Какая же глупость… Джинши устал и чай ему ни к чему.              И всё же Маомао цепляется. Цепляется за любой предлог, чтобы продолжить встречу. Цепляется, как снежинки — холодные и колючие, от которых щиплет в глазах. Которые всегда хочется смаргивать, но Джинши, похоже, любит снежинки. Его ресницы тяжелеют от белого инея.              — Только если с жасмином, — улыбается он, а в глазах — бесконечная грусть.              Тактичный отказ. Конечно, у Маомао нет никакого жасмина. Она не уверена, что у неё есть даже чашки. Считают ли во дворце её похищение добровольным побегом? Успели расценить как предательство? Хорошо, что не сожгли её комнату сразу. Лиственные кипы внутри, наверное, мёрзнут. Скорей бы сложить их.              — В таком случае, — Маомао открывает дверь кладовой, — доброй ночи, господин…              …Джинши? Язык не поворачивается вслух назвать его так. Наверняка в его имени пишется «Ка», но если произнесёт — оскорбит само солнце. Нет-нет, гнев императора Маомао не нужен. Как и не нужны дальнейшие склоки. Общение с принцем обязательно создаст бурю проблем.              Она шагает к двери, и запах жасмина забивается в нос. Очень сладкий, густой. И руки у Джинши ледяные — вот-вот растают на её плечах, словно снежинки. Нельзя позволить ему превратиться в ручей.              — Прошу, отпустите.              Маомао упирается ладонями в красный шёлк. Всё бесполезно.              — Правда, вам нужен отдых.              Её щека прижата к твёрдой груди, тело будто схвачено в железный капкан. Она часто дышит и наблюдает, как клубы пара исчезают в морозной ночи. Исчезнуть ли ей вместе с ними?              Джинши тёплый. Обнимает её крепко-крепко. У Маомао возникает опасное желание обнять в ответ. Её лицо ужасно печёт, глаза слезятся, и голова кружится. Она невероятно устала, раз чувства с такой лёгкостью изводят тело.              Вместо объятий Маомао давит Джинши на живот. Ощущает под пальцами сильные мышцы и позволяет себе запомнить рельеф, похожий на горы, если смотреть на них с облаков. Руки сами ползут вверх. Любуются каменной красотой.              И следующая попытка оттолкнуть Джинши — неудачна. Да и можно ли считать попыткой слабое давление в грудь?              Маомао запрокидывает голову. Встречается взглядом с чарующим инеем.              Какой же Джинши высокий! Чтобы коснуться колючих мошек, она встаёт на носки. Наверное, со стороны она выглядит глупо или смешно, но снежинки на его ресницах — холодные-холодные поцелуи зимы — уж очень наглые. Так и норовят растаять в глаза.              Джинши жмурится и наклоняется к ней, разрешает собрать все белые слёзы. Он хмурит брови, слегка морщит нос, сжимает губы. Вблизи Маомао видит каждую трещину, неровность и ссадину на его измождённом лице.              Если тронуть порез, Джинши зашипит?              — Что ты делаешь?              Он смотрит на неё одним глазом, вторым по-ребячески щурится.              И вправду, что она делает? Чего добивается, когда ведёт пальцем по кривым швам? Нитки затвердели на холоде, кровь застыла. Рана затягивается очень небрежно — плохо. Она не допустила бы этого.              Её губы еле шевелятся из-за мороза, но она говорит:              — У меня нет жасмина, зато есть хорошая мазь.              Ветер поднимает снег с земли, будто колдует вьюгу. Маомао в самом деле цепляется за любые предлоги.              Джинши молчит и изумлённо смотрит Маомао в глаза. Снежинки вновь липнут к его ресницам. Очаровательная зима. Нет, скорее — смертельно волшебная: манит остаться здесь навсегда, чтобы заключить их в ледышки.              Очаровательная зима дарует Маомао решимость. Такую же смертельно волшебную.              — Идёмте! — Она хватает Джинши за предплечье, врезается ногтями в чёрный металл. — Иначе озябнем.              Джинши тот ещё дракон по размеру, но покорно следует за ней вглубь помещения. Может ли она похвастаться папаше, что приручила мифическое создание? Кажется, рано думать об этом. Для начала нужно обработать порез.              В полутьме кладовой рисуются знакомые образы: ароматные кипы, любимая ступка, простые лекарства. Маомао выуживает из ящика мазь и щедро давит на пальцы. Разворачивается к Джинши. Его тень полностью обнимает её фигуру, заслоняя от лунного луча из окна.              Маомао едва узнаёт былого Джинши.              Он заворожённо смотрит на неё. Рот приоткрыт, веки чуть опущены. С ресниц на скулы падают крупные капли, скатываются на гладкие щёки. В печальных глазах — зима, морозная и снежная. Снегопад скоро засыплет Маомао. Всегда ли тоска ощущается так тяжело?              Какая тоска? О чём она думает?              Маомао резко ставит пальцы на швы. Здесь тепло. Порез воспалён, пышет жаром и припухший из-за отёка. Она медленно втирает лекарство вдоль раны. Слишком медленно, словно боится неловкой паузы, что будет после.              — Всю жизнь я бастард, — вздыхает он и кладёт ладонь поверх её кисти. — Но сегодня впервые поступил правильно.              Маомао сама как снежинка: от его касания тает в тонкий ручей.              — Спасибо, гос…              — Джинши. — Он жмурится, стискивая зубы, и трётся щекой о её ладонь. Размазывает лекарство и кровь. — Хотя бы сейчас. Просто Джинши.              «Просто Джинши»? Сложно. Знание о его статусе разъедает изнутри, и теперь она едва ли видит в нём только чиновника.              «Хотя бы сейчас»? Тут уже легче. Тяжёлые пластины его доспехов сняты ещё в карете, и только изящные наручи напоминают о битве, а красный ханьфу вовсе не праздничный — скомканный, как и владелец.              И всё же…              — Джинши, — она улыбается уголками губ, — в доспехах ты не похож на нимфу.              Он смущается. Стесняется её замечания, отчего скромно смеётся.              Удивительно, рядом с ним Маомао спокойно как никогда. Она скучала по такому Джинши — понятному, по-домашнему тёплому.              — До сих пор ощущаю их тяжесть, — говорит он, краснея. — Ещё немного, и я упаду.              Маомао гладит пальцами грубые швы. Джинши сжимает её ладонь и подносит к губам.              Хочет поцеловать? Сейчас она может лишь наблюдать. Оказывается, настоящая зима всё это время стоит напротив неё. Безжалостно обращает Маомао в ледышку. Не пошевелить даже пальцем.              Но Джинши не целует. Её рука зависает перед его лицом, но не касается. Что это? Неужели ждёт разрешения?              Растерянная, она тараторит:              — На улице метель, поэтому оставайся со мной. По пути точно рухнешь.              Что за нелепая чушь?.. Маомао сама сейчас рухнет от озвученной глупости. Конечно, она не знает, какая точно погода за окном. Как не знает, что будет завтра. Да и кто вообще знает? Кто знает, что правильно, а что — нет? Губы Джинши, бледные и потрескавшиеся, они — правильно? нет? Ах, вихрь вопросов! Надоедливый, как и снежинки.              Джинши робко сближает их лица. Маомао всё ещё не может пошевелиться. Не хочет. Оставляет всю ответственность смертельно волшебной зиме.              Он воздушно касается её губ своими. Этот нежный поцелуй — её первый и оттого сказочно трепетный.              Правильно или нет, она теперь знает одно — губы Джинши мягкие и холодные. И душа зимы ютится не только в блестящих глазах, но и в учащённом дыхании. Вот-вот раскрасит узорами губы Маомао. Покроет ледяной коркой.              — Знаешь… — шепчет розовощёкий Джинши, — …я так соскучился.              В его зрачках мелькают искорки счастья.              Мягкие, мягкие, холодные губы. Но их легко согревать. Маомао целует их очень отчаянно и чувствует, что они всё теплее и теплее. А язык Джинши — невыносимо горячий — обжигает её беспокойное сердце. Джинши проводит им по её нижней губе и просится внутрь. Маомао впускает. Ей тоже хочется обжечь его сердце.              Мокрый поцелуй рождает внутри пожар, сжигающий рассудок дотла. Мысли пылают, поднимаются вверх, словно пепел, и растворяются в ночной тишине.              Джинши в самом деле нужно немного, чтобы упасть. Маомао слабо нажимает на его плечи, и он приземляется на тонкий матрас. Она заглядывает в его глаза — там пелена возбуждения: затмевает любые сомнения. В чащобе ресниц теряется серебряный луч.              Будь проклят весь иней! Если бы не дурацкие снежинки, Маомао в жизни не посмотрела бы на эти ресницы, ведь они — воистину путы.              Она распускает ленту в волосах, пока Джинши расстёгивает ремешки наручей. Его пальцы сильно дрожат и застревают в мелких застёжках, а громкое дыхание прерывается тихим ругательством. Маомао садится рядом с Джинши, тянет на себя его обличённую руку и цепляется пальцами за крепкую кожу.              — Долго же ты был в них, — подмечает Маомао, смотря на глубокие вмятины. — Запястья ужасно болят, да?              — Угу, — кивает он и прикусывает губу.              Джинши теряет дар речи? Маомао улыбается. Она сама не может поверить в происходящее. Своими руками она раздевает Джинши. Пуговица за пуговицей обнажает сильное тело и вместе с тем — голодного зверя. Удастся ли ей его приручить?              Её дракон в красном шёлке, но стоит снять ткань — оголяется белоснежная кожа с горным рельефом, который Маомао запомнила: упругие бугры мышц разделены тонкими реками — венами, пульсирующими и несдержанными.              Маомао убирает тяжёлый ханьфу на пол и хватается за свой пояс. Ледяные кисти Джинши ложатся поверх её.              — Могу… я?              Она смотрит в его глаза. Те сверкают чем-то новым, неизведанным для Маомао. Чем-то восхитительно нежным. Так сверкает влюблённость? Она вообще может думать об этом? Наверное, нет. Но взгляд Джинши ослепляет её именно этим потрясающим чувством.              Маомао целует Джинши, кладёт руки на его плечи, ведёт ладонями к шее. Его кадык очень твёрдый, а язык очень мягкий. Джинши — сплошное противоречие. Маомао нравится это: неоднозначные яды всегда будоражат, пробирая жаром до самых костей.              Он разрывает поцелуй, помогает ей освободиться от зелёного ханьфу и переходит к следующему — красному.              Их одноцветный шёлк на полу выглядит странно. Такой снимают после свадьбы, не казни. Маомао резко сметает подобные мысли.              Она тянется к золотому гуаню и распускает блестящие пряди. Джинши развязывает узлы её нижней рубашки, затем приступает к переднику. Маомао вытаскивает из заколки шпильку, рассматривает мастерский рисунок и убеждается: она и вправду приручает мифическое создание. Будет, что рассказать сестрицам.              Джинши забирает украшения и ставит на пол.              — Я бы подарил её тебе, но это, вроде как, слишком важная штука. Большие проблемы тебе ни к чему.              На самом деле, Маомао уже по уши в больших проблемах. Понимает ли он, как сложно показывать наготу? Сейчас стыд — её одна большая проблема. Её руки будто вымазаны мёдом: намертво липнут к груди.              — Расслабься, Маомао, — голос Джинши тоже мёд: приторный и тягучий, — ты очень красивая.              Он звучит искренне. Нет и намёка на хитрость. И в его прикрытом взгляде — чистая нежность, которой хочется верить.              Только вот Маомао всё равно держит руки. Как невзрачная птичка может чувствовать себя уверенно рядом с прекрасным фениксом?              Джинши красивый. Правда красивый. Пока он снимает штаны, Маомао засматривается на его острые, почти лисьи черты лица. На напряжённые мышцы рук и эластичный живот. На точёные ключицы и рёбра, которые ярко выступают из-за худобы.              Она на миг затаивает дыхание: возбуждённый член Джинши зажигает в ней интерес. Насколько он твёрдый? Или мягкий? Горячий? Что, если сжать? Тогда Джинши зашипит или выдохнет? И как он ощущается внутри?..              Её щёки горят от бесстыжих вопросов.               — Теперь мы на равных, — неосознанно врёт Джинши. На равных они будут разве что в другой жизни. — Мне тоже неловко, но я вижу, насколько тебе интересно.              Маомао моргает. Фраза Джинши вклинивается в её голову громким звуком. Она слишком пристально смотрит на Джинши. Смотрит на его крепкий член, зажатый в плотном кольце жилистой кисти.              — И мне, — мурлычет Джинши, улыбаясь, и заводит прядь ей за ухо, — мне интересно не меньше.              Его слова срабатывают. Маомао размыкает руки и не понимает восхищённого взора Джинши. Он любуется её щуплым телом, как любуются первыми побегами сакуры. Быть может, её ключицы напоминают ему цветущие веточки? Потому что они усеяны красными пятнами.              Он осторожно касается синяка на её шее.              — Больно?              Маомао в мурашках: то ли от холодных пальцев, то ли от тёплой заботы.              — Пустяк, — жмёт плечами она и притрагивается к ране Джинши. — С твоим не сравнится.              Он забирает её кисть и целует запястье. Ещё и ещё, спускается ниже. Поцелуи феникса — лёгкие и горячие — оставляют мокрые следы на предплечье, а воспламеняют самое сердце. Маомао превращается в прекрасную птицу.              Джинши мягко целует её в губы, уверенно гладит костлявые плечи и напирает. Она поддаётся, ложится на постель и путается пальцами в его волосах. Массирует голову, спускаясь к затылку. Он довольно вздыхает. Накрывает их одеялом и стягивает с её бёдер последнюю одежду. Она сводит ноги, обнимает Джинши за шею и льнёт к его телу.              Маомао подтягивается к его лицу, целует с языком в губы. Его сердце бьётся под её ладонью. Она не успевает считать удары: настолько быстрый пульс у Джинши.              Кожа к коже — приятно. Она млеет в его тепле, трётся сосками о раскалённую грудь, а его член — твёрже, чем она думала — давит в лобок, оставляет горячие следы ниже пупка.              Маомао проводит языком по его зубам и губам. И громко вздыхает, когда он повторяет за ней и сжимает руками её грудь, лаская соски между пальцев. Новые ощущения кружат голову, а острые импульсы вместе с кровью скапливаются внизу живота.              Джинши наваливается сверху, опираясь на локти, и обжигает дыханием её ухо. Мокрыми губами втягивает мочку. Маомао слизывает с его шеи эфир, горчащий на языке. Она будто пьёт чай с жасмином, правда слишком терпкий и крепкий.              Как и всё тело Джинши.              Она водит ладонями по развитой груди, надавливает на рёбра, царапает бока. Он целует её плечи и кусает ключицы, нежно скользит языком по синяку.              Хочет исцелить её раны? Наивный Джинши.              Маомао гладит его влажный пресс. Оттепель наступила в горах. Реки бурлят пуще прежнего.              Она спускается пальцами по венам, сгребает жёсткие волоски, пробирается дальше. Отвечает на поцелуй, нежит его мягкий язык. Когда сжимает в руке увесистый член, острая стрела пронзает нутро снизу вверх, а кожу кусают мурашки.              Так ощущается возбуждение? Такие простые колючие вспышки? Но они волнуют всё тело липкой истомой. Маомао сильнее жмётся к Джинши, делится бешеными импульсами.              Она приставляет член к промежности и собирает влагу головкой, прикусывая губу от удовольствия: даже слабое давление чувствуется невероятным наслаждением. Джинши невольно стонет и подаётся вперёд, размазывает секрет по лобку.              — Можем остановиться. — Он быстро целует Маомао по линии челюсти. — Только скажи.              Он что, издевается? Или боится последствий? Маомао заглядывает в его блестящие глаза. Пушистые ресницы слегка подрагивают.              Очаровательный принц. Никакой шрам не способен исказить его божественное лицо. Красота Джинши, кажется, вечна.              Он пленяет — и пленяет сильно, до сбитого дыхания и мокрых ладоней. Его чары нежно обнимают Маомао: зазывают заморозить все суетливые мысли.               Но каким бы пленительным ни был Джинши, она не хочет решать в одиночку.              — Джинши, — она возвращает член к половым губам и ведёт вниз, — любой твой выбор сейчас — правильный.              Он мягко улыбается, наклоняется к её уху и лижет мочку. Маомао гладит его щёку свободной рукой, второй направляет член.              — Тогда помоги мне.              Она кивает. Джинши подаётся вперёд. Он тихо шипит и жмурится, прикусывая губу. Прижимается лбом к шее Маомао, грубо втягивает кожу.              Несмотря на возбуждение, Джинши всё равно слишком большой для неё. Внизу всё саднит и печёт. Маомао стискивает зубы, впивается ногтями в его спину и постепенно насаживается. Принимает член наполовину.              Она робко просит:               — Поставь пальцы сюда.              Прислоняет его кисть к клитору. Он несмело давит, срывает с её губ глухой стон.              — Двигайся.              Маомао задерживает дыхание от наполняющего ощущения. Она кусает плечо Джинши и стискивает ноги на его бёдрах. Его толчки — не быстрые и не медленные, приятно-болезненные — растекаются мягкими волнами по всему телу, расслабляя.              Когда она понимает, что член легко скользит в ней, убирает руку, позволяя Джинши проникнуть глубже. Ставит свои пальцы поверх его и нажимает на клитор, принимая член полностью. Чувствует, как он твердеет в ней сильнее. Джинши жадно целует её с языком в губы.              Он не торопится. С упоением толкается в неё до конца и выходит практически полностью. Маомао не сдерживает стоны — они растворяются на подбородке Джинши вместе с рваными вздохами.              Джинши наращивает темп. Интенсивные толчки ярко зажигают Маомао. Она кусает его губы и изгибается. Трётся о мокрую кожу, словно пытается слиться с ним окончательно. Вьющаяся ласка пальцев и толстый член погружают Маомао в негу.              В безмятежности пребывать очень приятно. Да и ощущать Джинши внутри приятно не меньше. Маомао в Поднебесной, где всё является блаженством.              Сладкие пульсации обволакивают низ живота. Маомао открывает глаза, переводит взгляд на лунный свет. Она словно видит ярче, чувствует острее. Запрокидывает голову и протяжно стонет вместе с Джинши.              Окно закрыто, но Маомао представляет каждую снежинку слишком отчётливо, а когда смыкает веки — в темноте чарующий иней: укрытые снегом пушистые-пушистые ресницы Джинши. Очаровательная зима, которой хочется любоваться вечно.              Из плена ресниц её вытаскивает мокрое ощущение. Она открывает глаза и видит красное лицо Джинши. Он часто дышит, постанывая, жмурится и кусает губу. Маомао заворожённо наблюдает, как наслаждение пронзает его дрожащее тело.              Джинши обмякает. Маомао ёрзает под ним и целует в губы. Касается его ресниц. Они удивительно мягкие.              — Когда на них иней, — улыбается она, — они белые-белые. Ты знал?              Он хмыкает, берёт её руку и целует запястье.              — Раз так, то стоит ли мне... — Джинши трётся щекой о её ладонь, — ...чаще смотреть в небеса?              Маомао гладит пальцами его скулу. Ей вдруг чудится, что они в другом мире.              — Зачем?              Он сближает их лица, а его голос всё тише:              — Чтобы сотни снежинок цеплялись к ресницам.              — Это неприятно, — смеётся она и обнимает Джинши за шею. Мягко целует в нос. — Они же колючие.              — Если ты будешь смахивать их, — его ласковый шёпот греет её приоткрытые губы, — я хочу вечную зиму.              Вечная зима? Звучит как большая трагедия. Земля промёрзнет, и цветы не распустятся. Стране сулит холод и голод. В общем, сплошные проблемы.              Но тогда почему Маомао, засыпая в объятиях Джинши, так наивно мечтает о вечной зиме, которая плачет снежинками?