17

girl in red — we fell in love in october

а смелых давно уж нет — есть сильные и те, кому хочется просто быть… — — - — - — - — - — - — - — - — Проплывают облака, Это жизнь проплывает, проходит, Привыкай, привыкай, Это смерть мы в себе несем. Бродский

      В понедельник после уроков во время совместных посиделок в гостиной, когда Гермиона всё ещё пыталась уложить в голове случившееся в выходные, Гарри поднял этот разговор.       Тыкнул палкой в переполненный осами улей её мыслей, жалящих чувством вины и ненависти к себе. Дыхание выкачалось из лёгких, оставляя ссохшиеся в отсутствии воздуха альвеолы, когда она услышала его реплику, чуть не подавившись немного чёрствым, купленным ещё три недели назад в Хогсмиде пряником, которым её угостила Джинни. Кажется, все силы ушли на то, чтобы не закашляться и не выдать кричащего в ней волнения, вызванного его усталым голосом.       — Всё-таки то отсутствие Малфоя на прошлой неделе кажется мне странным, — внезапно задумчиво протянул он, хмуря лоб и пялясь в потолок, словно пытался прочитать разгадку в витиеватом росчерке трещин, но не мог разгадать зашифрованный в них код.       Джинни и Рон готовились к запланированной тренировке, раззадоренные недавней победой в игре против Когтеврана, и они с Гарри остались одни. Наверное, именно поэтому он начал с ней этот разговор, не зная, что выбрал совершенно неподходящего человека, сошедшего с шахматной доски и забывшего правила.       Это было болезненным напоминанием. Делало головную боль ещё сильнее, и ставило под сомнение заключенную сделку с совестью, с которой и так было так сложно договориться.       — За всё время, что вы живёте вместе, ты действительно не видела ничего подозрительного?       Вопрос в лоб, застрявший в черепе пулей. Странно, что не было слышно выстрела, а стена не покрылась красными абстрактными разводами и остатками её съеденного опухолью мозга.       — Ничего особенного, — покачала Гермиона головой, откусывая ещё один кусок от пряника, чтобы занять себя механическими движениями и унять начавшую зарождаться землетрясениями в теле дрожь. — Я бы тебе сказала.       Ничего особенного.       Не считая рваной раны на плече, избитого десятками Круцио тела и живущей на предплечье метки.       Когда в её картине мира всё это стало лаконичным ничем?       — Я всё ещё думаю, что моё предположение верно, — сказал Гарри тихо, будто боясь, что кто-то кроме неё сможет услышать. — Он один из них. Мне только нужно собрать доказательства.       Гарри не знал, что все эти доказательства были выгравированы на её черепной коробке, мешая спать. Не знал, что мог бы прочитать их, если бы был немного внимательней. Не слышал, как они кричали в каждом её движении. После всей его помощи она сама стала этим чёртовым доказательством. Доказательством того, что всё давно перестало быть нормальным. Катилось прямиком в ад, где ей было самое место. Она практически чувствовала обжигающий кожу жар.       После принятого решения ей никогда не получить билет в рай.       Она растратила все монеты, оплатив Малфою его помощь.       И самое страшное заключалось в факте, что она, кажется, совсем не жалела об этом.       — И как ты собираешься это сделать? — спросила Гермиона, стараясь взять под контроль взволнованный голос.       — Я хочу начать за ним следить, — ответил он с кричащей в голосе решительностью, загоняя её сердце глубже под рёбра.       Ей нужно было что-то сделать. Как-то отвлечь. И почему-то эта фраза упала камнем из рта первой.       — Это могу начать делать я. Несмотря на то, что и без этого оставалась к нему внимательна, не списывая со счетов, я могу заняться этим серьёзней, если это тебя успокоит. При всём моём уважении, Гарри, ты не умеешь быть незаметным. Малфой сразу что-то заподозрит.       Гарри перевёл на неё серьёзный взгляд, заставляющий покрыться тело мурашками. Будто сканировал её предложение на правдивость и серьёзность с помощью невидимого детектора лжи. Странно, что не запищали датчики.       Прошло несколько долгих, сплетающихся в вечность секунд, за которые она успела умереть несколько раз раньше предполагаемого врачом в тесном онкологическом отделении срока, прежде чем Гарри ответил.       — Я был бы тебе благодарен.       Для человека, предложившего свою помощь и находящегося на его стороне, Гермиона слишком шумно и облегчённо выдохнула.       Она отломила ещё один кусок от чёрствого, выглядевшего свежим пряника, думая, что то же самое было применимо к её нутру, совершенно не помня, когда её сердцевина начала черстветь, и что способствовало в ней таким переменам.       В детстве, ещё до Хогвартса, когда Гермиона ходила в маггловскую школу, ей говорили, что букву «в» она писала неправильно. Некрасиво. Это объясняло многое.       Вечность.       Верность.       Время.       Война.       Враг.       Все эти слова она не могла написать, как следует.       Слово влюблённость тоже начиналось на эту букву.       Из-за корявого почерка она вряд ли смогла бы прочитать в сознании ответ на собственный вопрос.

***

      Учебная неделя, больше походившая на короткое замыкание от всех их переполненных недосказанностью взглядов, подходила к концу, и завершилась в месте, в котором после произошедшего здесь в последний раз ей меньше всего хотелось бы оказаться.       В кабинете МакГонагалл.       Гермиона стояла у двери, физически чувствуя каждую осыпающуюся песчинкой секунду, нервно теребя края юбки, перебарывая в себе страх войти, будто как только она переступит через порог, Минерва бросит в неё непростительными «лгунья» и «предательница», способными ранить правдой больше, чем тысячи Круцио вместе взятых. Правда в её случае была настоящим орудием пыток. Намного страшнее направленной в её сторону палочки или маггловского кольта, угрожающего изрешетить тело наставленным дулом. После состоявшегося в понедельник разговора с Гарри она боялась правды даже больше Волдеморта, полностью перепачканная липкой паутиной собственной лжи.       Гермиона понятия не имела, зачем профессор снова вызвала её к себе, но один писклявый назвавший её имя (из-за картавости «р» выходило совсем неразборчивым) голосок Колина Криви, прорвавшийся из приоткрытой двери на занятии по Нумерологии, заставил внутренне сжаться.       И вот она здесь. Перед дверью. Не могла найти в себе силы на глухой стук и шаг в пропитанный уютом кабинет.        — Исходя из последних событий, я должен бояться войти, а не ты, Грейнджер, — сочащийся наждачной хрипотцой голос, прерываемый размеренными шагами, задушил тишину, заставляя вздрогнуть.       Она не слышала его пять дней.       И как бы ни хотела в себе в этом признаться, сердце, одновременно с испугом, ухнуло вниз от чего-то ещё, в кровь стесавшись о рёбра.       С той сцены в гостиной, оставшейся жить в памяти обугленным ожогом. С момента, когда она ответила на его вопрос, а он, словно в благодарность, залечил плохо сшитые раны, враз переставшие её беспокоить (она не хотела знать, что сподвигло его собирать ценные знания в целительстве, но мысли о причинах время от времени затапливали её мысли, как вода прибрежную зону во время прилива), они больше не разговаривали. Будто её признания было достаточно, а происходящего между ними слишком много, чтобы размениваться на диалоги и в принципе пытаться с этим справиться. Они не пересекались в гостиной, словно играли в прятки, что совсем не вязалось с брошенным ей Гарри обещанием за ним следить. Сигнализировали о существовании друг друга шумом воды в ванной и наточенными взглядами в любых других пространствах необъятного Хогвартса, которыми бросались как копьями.       Их было много. Кажется, тысячи. Каждый прошивал насквозь.       Подобным взглядом он выстрелил в её скулу, когда лениво шёл по коридору, подходя к двери Минервы, пряча ладони в растянутых карманах штанов, будто располагал всем временем мира. Дразнил своим размеренным спокойствием, словно ему было не за что переживать.       — И тебе привет, — еле слышно прошептала она, перебарывая в себе жгучее желание к нему развернуться, поддавшись жажде предательских зрачков, и пройтись по его лицу взглядом каждую секунду времени. Она слишком часто проигрывала в этой битве.       Он подошёл ближе.       Запах никотина и дорогого, сочащегося свежестью парфюма затопил пространство, больно ударяя по рёбрам, и не смотреть на него стало в тысячи раз сложнее. Она практически чувствовала жжение в глазах от этого сопротивления.       Гермиона ждала от него ещё какой-то реплики. Знакомого едкого комментария. Возможно, даже касания, как бы абсурдно ни было думать об этом (она всё ещё не могла избавиться от фантомного ощущения его пальцев на щиколотках, которых он мягко касался, залечивая раны). Но Малфой ничего не сделал. Просто шумно выдохнул, открывая дверь, оставляя её одну в прохладном пустом коридоре, как последнюю трусиху.       И только это заставило её сделать шаг за ним.       Минерва сидела за столом, проходясь глазами по лежащему перед ней пергаменту, когда пропитанное ядом, сказанное Малфоем «добрый день» заставило её отвлечься и поднять взгляд.       — Добрый день, мистер Малфой. Мисс Грейнджер, — улыбка потеплела, стоило её зрачкам соскочить с замершего по центру кабинета слизеринца. — Спасибо, что так быстро среагировали на мою просьбу прийти.       — Будто у нас, блять, был выбор, — сказанное едва слышно.       — Присаживайтесь, я не задержу вас надолго, — даже если Минерва услышала, то не подала виду.       Еле передвигая задеревеневшими ногами, Гермиона подошла к креслу, садясь на самый край, по привычке впиваясь ногтями в ладони, будто попала во временную петлю, которая намоталась на неё, связывая и не отпуская, заставляя бесконечно переживать одно и то же снова и снова. Малфой явно чувствовал себя свободней, падая в соседнее, и даже закинул ногу на ногу, каждым небрежным движением подчеркивая свою уверенность и нежелание здесь находиться.       Воспоминание об их первой встрече в этом же кабинете прожгло мозг багровеющим пеплом окурком.       Может быть, мы перейдём к делу?       Тогда её трясло от его пренебрежения и отвращения. Она физически чувствовала, что сидела рядом с врагом, представляя уродующую предплечье метку, находящуюся слишком близко к её прижатому локтю.       Сейчас совершенно другие чувства набрасывали на её тонкую шею лебёдку, оставляя невидимые кровавые росчерки.       Пренебрежение и отвращение были последними из них.       Разве что к себе.       — Я думаю, вы знаете о предстоящем праздновании Хэллоуина в стенах замка. Несмотря на то, что до него ещё две недели, подготовка кипит уже сейчас. Совместный поход в Хогсмид будет назначен на следующую субботу, и вы, конечно, как главные старосты, будете сопроводителями, — Гермиона заметила, как на последней строчке деланно безразличное лицо Малфоя перекосилось. — Не думаю, что у вас дойдут руки заниматься чем-то ещё, поэтому я прошу вас пойти в Хогсмид для решения организационных вопросов уже на этой неделе. То есть завтра. Забрать украшения, возможно, купить достаточное количество сладостей. Как вы на это смотрите? У вас есть какие-то планы?       Она снова почувствовала на скуле его острый, пронзивший спицей кожу взгляд, стараясь держаться, и не ответить тем же.       Для людей, жестоко напичкавших друг друга правдой, как горсткой таблеток, до передоза и пены изо рта, им было сложно находиться рядом друг с другом даже сейчас.       Смогла бы она провести с ним один на один большую часть субботы?       Хлёсткое «нет», сказанное испуганным сердцем, было ответом.       Несмотря на то, что где-то в глубине истерзанной души очень сильно этого хотела.       Но прежде чем она успела ответить, его хриплый, всегда режущий что-то внутри голос оборвал ленту затянувшегося молчания, приводя их разговор к финишу.       — Будто у нас есть выбор, — нагло по-малфоевски повторил свою фразу, вычеркнув из неё мат.       — Выбор есть всегда, мистер Малфой. Я ни к чему вас не принуждаю.       Гермионе хотелось ядовито усмехнуться.       Слово «выбор» тоже начиналось на букву «в».       Все самые важные слова начинались.       Она так и не научилась её писать, оставаясь чёртовой неудачницей.

***

      Рассвет едва успел мазнуть по чёрному полотну неба розовым, когда они встретились в гостиной впервые с того злосчастного воскресенья, ставшего каждому из них поперёк горла рыбной костью.       Когда она переступила через порог, пряча в карманах джинсовой куртки вспотевшие от необъяснимого волнения ладони, Малфой уже сидел в кресле, скучающе выкуривая сигарету, скидывая пепел на ковер отточенным движением длинных пальцев. На несколько долгих секунд она залюбовалась неспешностью этого ритуала. То, как медленно он подносил сигарету к губам. Как странным движением щёк тянул никотин в себя, что делало скулы ещё более острыми, словно высеченными из мрамора. Как выдыхал ленты дыма, вглядываясь, как тот растворяется в воздухе. Как пепел осыпался вниз, грозя ужалить ладонь, в которой он прятал глубокую, очень чёткую линию жизни. Несмотря на то, что она ненавидела эту привычку и в детстве вечно прятала от отца сигареты, боясь за его здоровье, Гермиона не могла отрицать, что она очень сильно шла Малфою. Это было можно назвать эстетичным, если бы она не разучилась замечать эстетику в её изношенных днях. Как отрывок из истёртой киноплёнки в каком-нибудь фильме шестидесятых, где влюблённый герой, терпеливо коротая время, ждал вечно опаздывающую главную героиню, которая приходила позже положенного, чтобы заставить его яростно бьющееся в груди сердце томиться. Она всегда мечтала оказаться на её месте.       Как жаль, что ей не удастся это пережить.       Как жаль, что ей никогда не стать главной героиней.       Тяжёлый, застрявший в её груди камнем выдох вырвался из приоткрытого рта, привлекая его внимание.       Он посмотрел на неё, проходясь пепельными глазами по замершей у входа фигуре, после, к удивлению, сразу гася сигарету о смятую пачку, оставляя на ней чёрную, тлеющую алым дыру.       — Утро, Грейнджер, — сказал еле слышно, медленно вставая на ноги, снова переводя слишком потасканный для восьми утра взгляд.       Ей нравилось, что он не конкретизировал, каким оно было.       Утра давно перестали быть для неё добрыми. Лишь служили напоминанием о скоротечности времени, приближая к концу.       — Утро, — прохрипела она сломанным после сна голосом.       Гермиона подошла к двери, игнорируя его внимательный взгляд, чувствуя искрящуюся между ними неловкость. С тех пор, как намертво приросшую к их отношениям ненависть содрали с кожей, оставляя вместо неё кровавое месиво из непонятных эмоций, они будто не знали, как вести себя, заново привыкая. Наверное, поэтому избегали друг друга почти всю неделю. Это было болезненно. Потому что обстоятельства, заставившие их отказаться от этого взаимного чувства, ставшего почти родным, резали острыми углами, заставляя тело саднить. С большой вероятностью оба мечтали вернуться к разрывающей грудную клетку ненависти. Но больше не могли найти пути назад. Как потерянные, заблудившиеся в гуще леса дети, которых через несколько дней найдут умершими от голода или разодранными в клочья медведем спасатели, придя на помощь слишком поздно.       Во всех трагических историях. Драмах. Разрывающих сердца концовках дело всегда было во времени. Всегда.       Его могло быть много. Понимание его у главных героев могло не совпадать, смертельно раня несвоевременностью. Его могло быть до саднящей боли мало.       Но оно всегда играло главную роль. Было главным актёром.       — Я могу сходить один, если хочешь, — сказал он неожиданно, ударяя своими словами в затылок.       Она не была уверена, что он имел в виду под этой фразой, но обида из всех возможных чувств взяла пульт управления над ней первой, заставляя выпалить:       — Если тебе так противно моё общество…       — Я не об этом, Грейнджер, — в его голосе читалось раздражение, и она не знала, когда успела его изучить, но почему-то, не оборачиваясь, поняла, что он закатил глаза. — Если ты хочешь остаться дома. Если тебе нужно остаться, я могу пойти один.       Он не объяснял причины этой необходимости, но она и без того была слишком громкой, чтобы её называть.       Она покачала головой, чувствуя, как от этого движения, головокружение сковало череп тугим кольцом.       Обернулась.        — Я не хрустальная ваза, Малфой, — сказала обрывисто, едва заметно пошатнувшись от этого резкого оборота, перечеркивая слабой координацией весь смысл брошенной в порыве раздражения реплики.       — Я надеюсь, — ответил слишком честно с читающимся в каждом звуке болезненным неверием. Так, будто ранился об него каждую секунду.       Заставляя её разбиться об эту чёртову честность.       Она не знала, что одним из его главных кошмаров стал тот, где она разбивается, разрезая до крови дрожащие пальцы, которыми он пытался собрать осколки, стараясь склеить её заново.       Это не было страшной потерей, потому что её времени хватит, чтобы об этом узнать.       Разве можно в таком случае считать их концовку душераздирающей?

***

      Они успели забрать заранее приготовленные в Зонко украшения (при виде почти каждого Малфой морщился, словно после эстетики Малфой-Мэнора физически не мог переносить дешевизны этого уродства), и медленно направлялись к Сладкому королевству по Верхней улице, на котором настояла Гермиона, желая порадовать младшекурсников посвящёнными тематике Хэллоуина сладостями.       Воздух насквозь пропах её любимым прелым запахом раннего октября, в котором всё ещё стояла свежесть успевшего пройти за ночь дождя, и она делала жадные вдохи, скупясь на выдохи, стараясь оставить в своих лёгких частичку этой свежести. Вся вымощенная каменными плитами дорога была покрыта жёлтыми, похожими на золотые рыбки листьями, и ей было жаль, что она не могла загадать тысячи желаний, спасая множество жизней, возвращая миру справедливость и в последнюю очередь себе свою успевшую износиться жизнь.       — Ты выглядишь, как человек, который наслаждается этой серостью, — проговорил Малфой, всё это время наблюдая за её умиротворённым лицом.       Прохладный ветер подул чуть сильнее, игриво путаясь в кудрявых, отливающих медью волосах, заставляя поёжиться, и она обняла себя руками (они были свободными, потому что Малфой, не говоря ни слова, взял все пакеты), прежде чем ответить на его вопрос, гладя тёплым взглядом его острую скулу, чуть приподнимая голову, чтобы рассмотреть его получше.       — Я не вижу тут серости. На неё у меня не осталось времени, — ответила просто, как будто это осознание не жалило её каждую проходящую секунду времени. — Каждый видит то, что хочет видеть.       Она опустила глаза, не выдерживая его тяжёлого, сочащегося жалостью взгляда, и заметила на земле особенно красивый лист. Гермиона опустилась на корточки, чтобы поднять его, что заставило Драко остановиться. Она завороженно вглядываясь в алеющие на жёлтом прожилки, игнорируя перепачканные грязью участки.       — Смотри, — сказала она, поднимая лист в воздух, аккуратно держа пальцами за черешок, поворачивая из стороны в сторону. — Можно увидеть красоту. Уникальность. Что-то неповторимое. Каждый из этих листьев разный. С неповторимым сочетанием цвета, — проговорила она, указывая взглядом вниз на лежащий под ногами ковер листвы. — А можно увидеть грязь. Я предпочитаю первое.       И даже если Малфой думал иначе, он оставил своё мнение при себе, не отрывая от неё вторящих серому небу глаз.       Если бы она была немного повнимательней. Приложила больше усилий, оторвав заворожённый взгляд от осенних, местами пожухлых листьев, то смогла бы многое прочитать в его взгляде.       Хотя он сам страшился написанных по контуру зрачков строчек.

***

      Сладкое королевство, скучающее по шумным ученикам и субботним вылазкам, было полупустым, когда они зашли в него, провоцируя переливистый звон колокольчика, повешенного на толстую дверь.       Лавка уже была украшена к Хэллоуину, создавая атмосферу праздника, который Гермиона так не любила в детстве, но так успела прикипеть за годы обучения в Хогвартсе. Скалящиеся рожи тыкв смотрели на них со всех углов, а волшебные приведения и словно сошедшие из мультиков карикатурные ведьмы летали над головами, издавая завывающие звуки, когда они пробирались к прилавку магазина. Гермиона старалась рассмотреть и запомнить каждую деталь, вертя головой как пятилетняя девочка, ошеломлённая количеством мелочей и жадно желающая утолить своё любопытство.       — В маггловских магазинах такого не увидишь, — прошептала она, цепляясь глазами за одну из ведьм, спикировавшую вниз на метле, заливаясь задорным смехом.       — В маггловском мире празднуют Хэллоуин? — услышала озадаченный вопрос, подходя к конфетам-скелетам, щёлкающим челюстью.       — Ты внимательно изучал Маггловедение? — уколола ответным вопросом за незнание, вспоминая, что тот по её вине уже успел изучить спектр маггловских болезней, и тут же добавила. — Конечно. Поэтому у меня было довольно странное представление о магии и волшебстве до одиннадцати лет. Ведьм я представляла примерно так, — она приподняла подбородок, смотря вверх, указывая этим на мелькающие в воздухе силуэты. — Как думаешь, мне бы пошёл нос крючком и остроконечная шляпа?       Малфой проследил за её взглядом, после возвращаясь к ней.       — Ну нос крючком я уже вижу. Осталось примерить шляпу, — ответил серьёзно, стараясь подавить улыбку, которая так сильно шла его всегда отстранённому и задумчивому лицу. Наверное, ещё больше, чем его изящным пальцам шли сигареты. И от того, что она в который раз залюбовалась им, забываясь, будто имея на это право, стало физически больно.       Она мысленно поставила себя на место, закатила глаза, как обычно делала в ответ на его колкие реплики, и прошла дальше к переполненным всякими жуткими сладостями стендам.       Гермиона потянулась рукой к сладким паучкам и испуганно вскрикнула, когда те зашевелись, совсем как живые.       Бархатный смех заполнил тишину, провоцируя в теле табун мурашек.       Она никогда не слышала, чтобы Малфой смеялся. Разве что едко и ядовито. Или не при ней, когда сидел за столом Слизерина, давясь хохотом над шуткой Забини или Нотта. При ней — никогда.       И ей захотелось записать этот смех на одну из кассет, которые остались дома в Лондоне вместе со стареньким плеером, и переслушивать, переслушивать, переслушивать…        — За все шесть лет ты ни разу не видела сладких пауков? — спросил Малфой, подойдя ближе, после бросая пакеты на пол, чтобы взять в руки одного из них. Тот, быстро шевеля лапками, пробежал по его ладони, переходя на тыльную сторону руки, ничуть не отличаясь от настоящего. Придвинул к ней руку, замечая, как она сделала инстинктивный шаг назад, не отрывая взгляда от его руки. — И кто бы мог подумать, что смелая гриффиндорка боится кого-то настолько безобидного.       Она фыркнула и, доказывая обратное, потянулась к коробке, беря в руку одного из них, перебарывая жадно впивающиеся в тело страх и отвращение.       — Я не боюсь, — сказала она, чувствуя кожей щекотку от мохнатых лап.       — Я вижу, — ответил Малфой, возвращая своего паука обратно. Сделал шаг, придвинувшись близко. Непозволительно близко.  — Если сделаешь лицо ещё немного попроще, станет совсем правдоподобно, — сказал он и прежде, чем она успела ответить, мазнул по ладони пальцами, (кажется, провоцируя по телу разряд тока), хватая паука, также отправляя его в коробку к остальным. — Бояться нормально, Грейнджер, — протянул заговорщически, будто поделившись самым большим секретом. — Необязательно всегда быть сильной. Нарцисса, например, жутко их боится. Одна из причин, почему она ненавидит Хэллоуин, связана, наверное, с тем, что мы с Блейзом всегда раскидывали по поместью этих чёртовых пауков, желая её напугать.       Она не могла оторвать взгляда от дыма его радужек, пока он говорил всё это, почти выдыхая каждое слово ей в лицо, и, словно опомнившись, что поделился чем-то настолько личным, спрятанным в самом центре груди, будто окунаясь вместе с ней в Омут Памяти, сделал шаг назад, стремительно отворачиваясь. Как будто тоже что-то почувствовал, стараясь от этого убежать, не осознавая, что в таком тесном пространстве бежать было некуда.       И маленький отравляющий факт, что бежать уже давно было поздно.

***

      Они купили мешок паучков (этот пакет она всунула в его руки почти сразу под хриплый смех, всё ещё являющимся для неё совершенно новым явлением), скелетов, миниатюрных тыкв и привидений, проведя в магазине в общей сложности около часа, после снова выходя на Верхнюю улицу, на которой за время их отсутствия стало чуть больше людей.       — Мы же закончили? — спросил Малфой с надеждой, которая больно уколола рёбра (Гермиона боялась себе признаться, что наслаждалась каждой секундой сегодняшнего дня), и она кивнула, затягивая шарф потуже на шее, будто в попытке заткнуть раздирающие горло эмоции.       Они шли по улице молча, каждый погружённый в свои мысли. Она старалась не смотреть на него, не отрывая взгляда от успевших стать грязными кроссовок и золотых рыбок-листьев, не способных исполнить ни одно из её желаний, которые она посмела загадать.       Ветер стал ещё сильнее, жаля оголённые участки кожи, а успевшие стать совсем чёрными тучи угрожали разлить на улицы накопленную небесную воду.       Она почувствовала, как несколько крупных капель упало на макушку, а одна успела закатиться за шиворот, обжигая холодом, но Гермиона не сказала ни слова, продолжая делать шаг за шагом, едва поспевая за его размашистыми движениями.       Угрожающий раскат грома (она всю свою короткую жизнь боялась грома и молний, как жалкая трусиха) заставил её вздрогнуть. И кажется, Малфой успел зацепить глазами это обрывистое, спровоцированное испугом движение.       Капли дождя в долю секунды начали превращаться в тугие плети воды.       — Зайдём в «Три метлы»? — спросил он, бросая на неё внимательный взгляд. Дождь успел намочить его всегда идеально уложенные волосы, которые сейчас прилипли к вискам и лбу, но почему-то нисколько не портили его внешности.       Несправедливо.       Гермиона кивнула слишком быстро и отчаянно для желающего оказаться побыстрее в стенах Хогвартса человека.       Уже потом она подумает, что можно было просто наколдовать зонтики.       Или использовать водоотталкивающие чары.       Множество преимуществ и способов, подаренных магией.       Просто тот самый лист, который она подняла из грязи, оказался золотой рыбкой, и в благодарность исполнил её желание.       А может, сегодня в Небесной Канцелярии работал кто-то более жалостливый к её просьбам.

***

      Они сели рядом с камином, пытаясь согреться, прежде, чем Драко вспомнил о наличии палочки и высушил свою и её мокрую до нитки одежду отточенным движением руки.       — Ты голодна? — спросил он, когда они наконец-то сели напротив друг друга, больше не покрываясь мурашками от разницы температур.       Гермиона на автомате помотала головой, проходясь взглядом по сидящей за соседним столиком паре.       — Ты сегодня что-то ела?       Кивнула. Также не вслушиваясь в его слова, забывая, что из-за раннего выхода из замка они не смогли позавтракать.       — Блять, Грейнджер, — оборвал, наконец-то привлекая к себе внимание, впервые за весь день бросаясь в неё ругательством. — Я знаю, что ты ничего не ела, — и прежде, чем она успела с ним поспорить, добавил. — Тебе нужно поесть. Я не один из твоих дружков, кто не будет замечать пустых тарелок.       И почему-то от этого замечания, которое можно было принять за чистосердечное признание, явно указывающее на его внимательность по отношению к ней, по телу разнеслась предательски приятная волна тепла, которую она не успела погасить. И дело было явно не в согревающих чарах.       — Я закажу два пастушьих пирога, хорошо? И две рюмки смородинового рома, чтобы согреться.       Она не успела ничего ответить, услышав протяжный звук отодвигающегося стула, через секунду сталкиваясь взглядом с его платиновым затылком.       Он вернулся с подносом через пять минут. И Гермиона бы не смогла соврать, что впервые за долгое время хотела есть, потому что протяжное урчание в животе выдало бы её со всеми потрохами.       Она не думала, что ела когда-то что-то более вкусное.       Они ели в молчании, прерываемом увлеченными разговорами за соседними столами, пока Малфой не спросил, словно долго по крупицам собирал в себе смелость на этот вопрос.       — Ты плохо ешь из-за болезни?       Она кивнула, ковыряя вилкой, накалывая на неё кусочек картошки.       — Из-за тошноты? Я читал, что это один из симптомов.       — Да. Но после твоего зелья стало лучше, — она оторвала взгляд от тарелки, чтобы вложить в свой взгляд всю живущую в ней теплом благодарность. — Спасибо.       Он кивнул, больше ничего не говоря, после немного отпивая из рюмки.       — Я никогда не пробовала смородиновый ром, — сказала она задумчиво, рассматривая похожую на разбавленную водой кровь жидкость.       — Попробуй. Я думаю, тебе понравится, — ответил Малфой, кладя в рот кусочек мяса и медленно его пережевывая.       Она потянулась рукой к рюмке, аккуратно взяв её пальцами и, стараясь не расплескать, поднесла к губам.       Сладкий вкус, смешанный с алкоголем, растекся по языку, когда она сделала глоток, чувствуя, как ром согрел немного саднящее горло.       — Ну как?       — Мне понравилось. Хотя я всегда думала, что ненавижу смородину.       — Ты можешь ненавидеть что-то всю жизнь, на самом деле этого не делая, — сказал он задумчиво, говоря совсем не о смородине, изучая её внимательным взглядом.       Во всегда холодных, покрытых узорами мороза радужках плескалось тепло.       Наверное, всем стоило сообщить, что глобальное потепление было не просто угрозой.       Одинокая слеза проехалась по её впалой щеке прежде, чем она успела её остановить, смахнув кончиками пальцев.       — Ну что, Грейнджер? — спросил Драко, и она не могла вспомнить, слышала ли она в его голосе когда-нибудь такое количество беспокойства и тепла.       Наверное, в то воскресенье.       Но она была слишком обеспокоена раскрытием своей тайны, чтобы заметить, сейчас бесконечно об этом жалея.       — Ничего, — ответила тихо, снова хватаясь за вилку, как за спасательный круг, пытаясь отвлечься. — Просто…       — Просто? — переспросил он, делая этим вопросом акцент на то, что ничего. Совершенно ничего в их жизни не было просто.       — Просто… — снова повторила она, чиркая зубчиками по тарелке. — Я столько всего еще не успела попробовать.       И по тому, как его взгляд изменился, наполнившись болью до краев, ей показалось, что она выстрелила ему в живот маггловским кольтом.       Она десять раз пожалела о сказанной фразе, давясь ей, как давилась запечённым мясом, пока не напомнила себе, как искусно Малфой умел зашивать и справляться с открытыми ранами.       Может быть, он справится и с этой тоже.

***

      Они вернулись в Хогвартс в три часа дня, успев дойти до замка во время небольшого затишья прежде, чем дождь заново начал падать с неба сплошной стеной, создавая успокаивающий нервы шум.       Некоторые ученики провожали их взглядами, когда они шли рядом друг с другом по тесным коридорам в сторону башни старост. Словно удивляясь их перемирию, совершенно не соответствующему многолетней вражде.       Как только они зашли в гостиную, Малфой небрежно бросил покупки на пол так, что пакет с паучками чуть не перевернулся, высвобождая из темницы всех лохматых узников, провоцируя её на испуганный вдох. По сразу же исчезнувшей улыбке, промелькнувшей на его губах вспышкой, она поняла, что он сделал это специально, и закатила глаза, никак это не прокомментировав.       Малфой засунул руки в карманы, доставая оттуда пачку сигарет и спички. Спрятал одну сигарету за стиснутыми зубами, поджигая спичку, поднося её к кончику, после делая глубокую затяжку. Пепел подмигнул ей алым прежде, чем он небрежно сбросил его на ковёр.       — У тебя фетиш на курение в закрытых пространствах? — спросила Гермиона немного раздражённо, непроизвольно морща нос от нелюбимого запаха. — Мы провели полдня на улице, но ты ни разу не закурил.       — Не люблю светить маггловскими привычками, — ответил он чуть погодя, после, словно ему потребовалось немного времени, чтобы собрать слова в своей голове, добавив. — Но если ты хочешь, я перестану.       Его предложение ошпарило её удивлением.       Она даже на несколько секунд замерла, пытаясь вспомнить, когда в последнее время кто-то давал ей хоть в чём-то право выбора. Когда она в последний раз давала его себе. Но лишь покачала головой и подошла к окну, открывая его и впуская в душную гостиную осеннюю свежесть.       Шум дождя стал ещё чётче и громче.       Казалось, он тоже с ними разговаривал.       — Так лицемерно с твоей стороны, — наконец-то сказала Гермиона, делая глубокий вдох, снова запуская в лёгкие свежесть осени. Словно ей было мало проведённых на улице часов. Всегда было мало, — прибегать к маггловским привычкам, скрывая их. Но если ты хочешь делать это по-маггловски, в зданиях обычно открывают окно. Ну знаешь, чтобы не задохнуться или не спалить дом ненароком.       Она слышала, как он усмехнулся, вспарывая смехом грудную клетку, оставляя внутри мучительно саднящую рану.       — Спасибо за совет, Грейнджер, — сказал, оказавшись чуть ближе, подходя к распахнутому настежь окну.       — Ещё это вызывает зависимость. Вряд ли тебя об этом предупреждали.       Малфой стряхнул пепел в окно, переводя на неё острый взгляд, снова бросаясь этим наточенным копьём, пока она, не отрываясь от распластанной внизу бездны, глазами проследила, как алеющий красным пепел быстро, в одну секунду, погас от льющегося с неба потоком дождя.       — Я думаю, что это самая безопасная зависимость из всех, что может быть, — хрипло протянул Драко, не отрывая от неё серых глаз, провоцируя преждевременную остановку сердца.       Вряд ли она понимала, о какой именно зависимости он говорил.       Гермиона едко усмехнулась, качая головой, изучая взглядом раскинувшийся перед ними осенний пейзаж со смешанными красками — серым и золотым, не замечая того, как сильно эти цвета им подходили.       — Для магглов совсем не безопасная, — сказала она тихо, смотря на растворяющийся в воздухе дым, который он секунду назад выдохнул из своих губ. — Провоцирует рак лёгких.       Время — самый жестокий нацист, не щадящий ни женщин, ни детей, — замерло, объявив им войну, и Гермиона не могла понять, почему делала это весь день.       Ранила их словами, словно где-то на них ещё было живое место.       — У тебя… — начал Малфой, но она успела оборвать его вопрос, словно тот был сорняком.       — Опухоль мозга, — одними губами, находя в себе силы на вымученную улыбку. — Так прозаично, правда? Именно то, на что я опиралась больше всего и чему больше всего доверяла, меня предало. Лучший друг стал врагом.       Тишина, сотканная из шума дождя, воцарилась между ними на какое-то время.       Прежде, чем он сказал:       — Лучше, когда наоборот.       Ещё одна грустная улыбка (она пичкала его ими, не зная, насколько больно делает каждой) рассекла её лицо, когда она повторила, кивнув.       — Лучше, когда наоборот.       Они молчали какое-то время, пока она не потянулась рукой к его пальцам, мягко их касаясь, чтобы вытянуть из них почти что полностью выкуренную сигарету, стараясь не обжечься.       — Грейндж… — опомнился он слишком поздно, будто она оглушила его этим касанием и ему потребовалось время, чтобы прийти в себя.       Но она уже коснулась сигареты губами, стараясь не думать о том, что минуту назад фильтра касались его губы.       Почему-то от этого внутри всё замирало.       Дым ошпарил лёгкие, и Гермиона закашлялась, стараясь избавиться от режущего чувства в горле.       — Вряд ли это сделает хуже. Ещё одна вещь, которую я не пробовала, — сипло сказала она, всё ещё чувствуя оседающую на языке горечь.       Окурок упал с башни отчаянным самоубийцей, когда она безжалостно выбросила его за окно.       — Отвратительно, — фыркнула она, морща нос, после отворачиваясь от окна и делая несколько шагов в сторону своей комнаты.       — Наверное, тебе стоит сделать список вещей из того, что ты никогда не делала и не пробовала, — сказал Малфой, нагоняя её своим голосом, заставляя остановиться. Он был ровным, но она всё равно чувствовала в нём никотиновую горечь.       — Наверное, — прошептала она, зная, что он услышит. Сделала ещё несколько шагов, после добавив. — Но в нём никогда не окажется этих чёртовых сладких пауков.       Наждачный смех проводил её до комнаты, пока она не скрылась за дверью, чувствуя стремящееся выбраться из груди сердце.       Сегодня она услышала несколько раз, как он смеётся.       И, наверное, ей стоило добавить его смех в этот список, несмотря на то, что это больше не было для неё чем-то новым.       Потому что по каким-то необъяснимым причинам он делал её счастливой.       И она не могла себе этого запретить.