18.2

Потом я встретил тебя. В сердце стало много пустоты. Её можно было заполнить болью или тобой. Так случилось, что вышло второе. Тогда ещё я не знал, что ты тоже превратишься в боль. Я и понятия не имел, что любить – означает терять…      

Евгений Ничипурук

      Когда утром открываешь глаза, сталкиваясь с нависшим над тобой потолком, ты ещё не можешь себе представить, каким изощрённым способом жизнь тебя выебет. Она очень изобретательная и коварная сука, и ты не можешь знать наверняка, куда именно попадёт занесённый ею удар и какими будут последствия. Сломанные рёбра и отбитая печень от череды точных ударов грязным ботинком, оставляющим рисунки гематом на коже (таким произведениям позавидовал бы херов Дали) были меньшей из них.       За все семнадцать лет Малфой успел это выучить.       Вызубрить это херово правило, как первое заклинание на первом курсе.       Будет хуёво.       Всегда.       Разница в количестве боли и отсыпанной тебе дозе агонии.       Распахивая воспалённые веки утром пятницы, Малфой не мог предположить, что эта сука решит избить его до смерти, жестоко лишая выбора (будто он хоть когда-нибудь у него был), оставляя захлёбываться собственной кровью.       Этот блядский день не должен был закончиться так. У него был план. Намёк на херово расписание.       Занятия. Выручай-комната. Встреча с Пэнси.       Всего три пункта с приписанной строчкой «не думать о Грейнджер» в постскриптуме, что после последней встречи было блядски тяжёлой, но почти что выполнимой задачей. Этого «почти что» было достаточно, чтобы постараться. Чтобы, блять, хотя бы немного побороться за право не погружаться в это болото, навсегда оставаясь на дне. Хоть какое-то время побарахтаться на поверхности.       День начался нормально. Не отличался от других ёбаных дней, снимающих с него кожу скальпелем, если не считать витающей в воздухе атмосферы предвкушения Хэллоуина, празднование которого было назначено на субботу. Уже украшенный замок (эти блядские украшения заставляли живущие внутри воспоминания истошно кричать) буквально дрожал от смеха, обсуждений и сплетен умирающих от приятного ожидания учеников, и Малфой пытался вспомнить, чему искренне радовался и чего ждал в последний раз вот так. Почему-то казалось, что если это и случалось с ним, то в прошлой жизни. Потому что если бы он знал, каким на самом деле пиздецом в самом своём нутре она являлась, он бы никогда не стал соглашаться на ещё одну. Скорее бы выбрал ад. Там хотя бы можно согреться от жалящего тело бесконечного холода.       Занятия промчались быстро. Всего одно с Грейнджер. За это занятие он успел бросить на неё всего десять взглядов, и эта цифра была терпимой. Давала блядскую истрёпанную надежду на то, что у него был шанс. Этих десяти взглядов хватило, чтобы отметить, что она выглядела измученней и изношенней обычного, но Малфой пинком выгнал эти сраные мысли из своей головы, насильно заставляя себя отвлечься. У неё были херовы друзья. Она была не одна. И даже, если они не знали о её чёртовой болезни, то должны были бы отметить её состояние и чем-то помочь. Это не было его проблемой. Никогда, блять, не было.       В Выручай-комнате, стоявшей в его списке вторым пунктом, всё шло как обычно с разницей, что ему везде мерещился запах персиков, выдавший её присутствие вчера с головой. Подойдя в ту сторону, где она стояла, скрытая блядской Мантией-Невидимкой (гриффиндорцы могли быть изобретательными, особенно Грейнджер), он сразу почувствовал эту сладость, больно раздирающую альвеолы, как только запах коснулся лёгких. И перепутать было невозможно. Рыская по захламлённому пространству на следующий день, Малфой всё ещё чувствовал его в воздухе, будто Грейнджер дразнила его, перебегая из угла в угол призраком, сводя с ума. Выполнить приписанную строчку «не думать» оказалось немного (в дохуиллион раз) сложнее. Но это было всё ещё выносимым и давало надежду на то, что всё было не так плохо. Что он, блять, выберется.       К вечеру Малфой так заебался, что не хотел идти к Пэнси, но из всех пунктов в списке этот был самым важным. Способным что-то изменить. Наконец-то снять табличку «технические неполадки» с мозга, помогая вернуться к себе прежнему. Он даже надел рубашку, потому что Пэнси сболтнула про романтический вечер, и, чувствуя себя полным придурком, наколдовал красную розу, которыми так восхищалась слизеринка в садах Малфой-Мэнора, помогая Нарциссе ухаживать за цветами, когда приезжала летом на каникулах. Возможно, эта роза могла бы стать тем самым пластырем, несмотря на шипы, и что-то сделать с их отношениями. Стать символом их сближения. Говорящей метафорой «всё идёт по пизде, но мы вернёмся к началу». Он ведь так давно не делал ей хуевых подарков. Вообще ничего для неё не делал. И это могло бы помочь. Могло бы.       Но из всех слов в языке частица «бы» была самой жестокой тварью. Главной помощницей суки-жизни.       Если бы он вышел чуть пораньше, он бы уже шёл по коридору, и захлопнувшаяся дверь гостиной не дала бы этому звуку безжалостно вгрызться в барабанные перепонки. Если бы он не возвращался в башню, чтобы переодеться в эту блядскую рубашку в каком-то слепом порыве отчаяния, будто думая, что вместе со свитером снимет с себя прошлое вместе с блядскими мыслями, этого всего могло бы и не быть.       Но донёсшийся из ванной оглушающий крик встрял в черепную коробку свинцовой пулей, отбирая выбор, которого на самом деле у него никогда не было.       Камнем лёг на шею, навсегда приколачивая к грёбаному дну.       Стал точкой и началом.       Жизнь — довольно простая штука. Без любых вводных и доказательств. Без любых расставленных над «i» точек.       Мы не знаем, кого убивать — и убиваем всех без разбора.       Мы не знаем, кого любить — и любим всех без разбора.       Почему-то его блядское сердце выбрало ту, которая убивала его каждый день.       И, срываясь на бег, чтобы добраться до ванной быстрее, Малфой, кажется, на секунду в первый раз за всё время, окончательно сдавшись, признал и принял эту мысль.

***

      Пэнси сидела на подоконнике Астрономической башни, наблюдая за тем, как день догорал спичкой. Таял за линией горизонта, подсвечивая небо кровоточащим светом, так похожим на открытую ссадину.       Откупоренная в ожидании почти пустая бутылка вина покоилась на её обнажённых коленях, обжигая холодом стекла, а короткое платье впивалось в тело пайетками. Всё в этом вечере. Каждая мелочь. Было неудобным и неприятным. Бесконечным, как её ожидание, которым она захлёбывалась так же, как и красным вином, немного притупляющим саднящее в груди чувство.       Она ждала его уже второй час, понимая, что вероятность того, что он придёт, стёрлась об убегающие секунды и приравнивалась к нулю, но оставалась на месте, не находя в себе силы хоть на какое-то движение.       Так и сидела. Почти не двигаясь. Словно если встанет — рассыплется и больше не соберётся. Как давший трещину сосуд, к которому лучше не прикасаться, чтобы не порезать пальцы острыми осколками.       Пэнси не понимала, почему пригласила его. Почему снова безжалостно, разрезая острым ножом и поглощая кусок за куском, проглотила свою гордость, запасов которой совсем не осталось.       Ведь ещё с детства, наблюдая за рассыпающимися карточным домиком отношениями родителей, успела понять одну простую истину.       Любовь — хрупкий капризный графин, который нельзя целенаправленно уронить на пол тысячу раз. Пэнси поняла, что когда он разбивается, разлетаясь на осколки, нет нужды склеивать его с помощью Репаро, пока не вернулись раздражённые хозяева, какие-нибудь небесные надзиратели, и не выпороли. Бесполезно трястись над ним, царапая пальцы до кровоточащих ран, стараясь восстановить лицеприятный вид, повернув время вспять. С любовью это не работает. И дело даже не в том, что она пропадает, растворяясь, как предрассветный туман.       Следуя физической теории, энергия переходит из одного в другое, окончательно не пропадая.       Вот и любовь вроде бы есть.       У кого-то другого.       Абсолютно чужая.       Досталась кому-то, покинув их отношения, если хоть когда-то вообще была.       Они вместе никогда не работали. Как часы без стрелок. Как дверь без ручки, в которую никогда не войдёшь.       За обжигающим грудную клетку кипятком чувствами она не успевала это заметить.       Пэнси сделала ещё один глоток, чувствуя, как кислота ошпарила саднящее горло. От количества выпитого всё начало смазываться, словно кто-то скопировал реальность, специально искажая картинку косыми мазками. Она смотрела вниз, дрожа от холода, цепляясь крючками пальцев за каменный выступ.       Одно неосторожное движение — и она упадёт.       Почему-то от этого не было страшно.       Только пусто.       Пэнси не чувствовала ничего кроме зияющей внутри пустоты.       — Слезь оттуда, — сказанное за спиной совсем не тем голосом.       Пэнси сделала ещё один глоток, не сдвинувшись с места, чувствуя, как холод прошибал тело насквозь.        — Паркинсон, если ты свалишься с этой ёбаной башни, легче никому не станет, — сказал, подходя ещё ближе.       — Легче станет мне, — прошептала сломанным, вымоченным в алкоголе голосом.       Она окончательно опьянела от вина и своих неутешительных мыслей. Онемела от холода и выпитого.        — Мне нет, — и это было почти признание. — Я, блять, увижу это своими глазами. Думаешь, мне будет охуенно ходить с этой травмой всю жизнь?       — Ты мог бы отвернуться.       — Я не смогу.       И если бы она была менее пьяна, возможно, смогла бы нащупать скрытое в строчке второе дно.       Что он никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни в одной из вселенных не сможет от неё отвернуться.       Она почувствовала тепло чужого тела за своей спиной, когда Тео подошёл чуть ближе.       — Я, конечно, называл тебя холодной слизеринской принцессой, но ты поняла это слишком буквально, Паркинсон, — прошептал, касаясь обжигающе тёплыми пальцами обнажённого локтя, заставляя вздрогнуть. — Я говорил это в переносном смысле. Тебе необязательно замерзать до смерти, чтобы этому соответствовать.       Пэнси прикрыла глаза, впитывая кожей чужое касание, которое было слишком тёплым, чтобы принадлежать ему. Но на долю секунды. Всего на мгновение. Она могла бы это представить.       — Ты знал, что он не придёт? — спросила, контролируя свой голос, готовый сорваться с Астрономической башни, всё ещё не открывая глаз.       — Предполагал.       Тень горькой улыбки коснулась её пухлых губ.       — Ты будешь считать меня жалкой, если я скажу, что надеялась, что в этот раз всё будет по-другому?        Пальцы сжали кожу чуть сильнее, потянув на себя, и она, подавшись, слезла с подоконника, всё ещё крепко держа в ледяных пальцах бутылку.       — Не буду, — один шёпот. — Ты какая угодно, но не жалкая.       — Даже если я сейчас заплачу? — спросила, замерев, едва сдерживая стоящие под шлюзами век слёзы.       — Тем более. Это только убедит меня в обратном. Только самые смелые дают волю чувствам.       Тяжёлый всхлип сорвался с её губ, когда она вжалась лицом в его свитер в очередной раз, роняя бутылку, разбившуюся на сотни осколков.       Не замечая, что от разбившегося сосуда энергия, оттолкнувшись, перетекла в них.       И что любовь у неё была.       Просто другая.       Надо было только разлепить веки, чтобы заметить.

***

      Дверь ванной комнаты ударилась о стену с оглушающим стуком, когда Малфой выбил её плечом, чувствуя, как сердце вешалось на мембранах от разрезавшего до этого тишину крика, чтобы больше никогда не забиться вновь.       Глаза в отчаянии забегали по пространству, сканируя хаос. Все принадлежности валялись на полу, будто кто-то свалил их одним неловким движением. Лужи воды поглощали слабый свет настенной люстры.       — Грейнджер, — взволнованно прошептал он, не видя её, пока не услышал притянувший его внимание тихий всхлип, резко развернувшись в другую сторону.       Она сидела в углу, сжавшись в комок выброшенным на улицу котёнком.       — Грейнджер, — повторил он, замерев, замечая, как она дрожала, уткнувшись носом в коленки. — Что ты… — подошёл чуть ближе, надеясь, что она услышит и поднимет на него тяжёлый взгляд.       Но она не слышала его, спрятав лицо за волосами, и что-то отчаянно шептала себе под нос.       — Все умерли. Они все умерли, — расслышал, подойдя ближе. — Все умерли…       — О чём ты? Кто они? — непонимающе спросил Малфой, чувствуя, как сердце замирало в груди от её вида. — Кто умер? — сыпал вопросами, падая рядом с ней на колени, в отчаянии перебирая в голове возможные варианты, не понимая, что произошло.       — Все умерли. Я видела. Все умерли. Я никого не спасла, — повторяла одними губами еле слышно, что он едва ли мог что-то расслышать. Малфой мягко коснулся пальцами запястий, стараясь отвести приклеенные к лицу ладони, чувствуя, что заражается её дрожью, как болезнью.       — О чём ты говоришь? — придвинулся ближе, чувствуя, как сердце выпрыгивало от волнения, проламывая рёбра. — Всё в порядке.       — Гарри умер. Рон тоже. Он их убил. Он до них добрался, — имена вырывались из неё вместе со всхлипами, а голос ломался на каждом звуке, вспарывая грудную клетку.       — Грейнджер, — прошептал он. — Тебе приснился кошмар? — гладя пальцами по тыльной стороне ладоней, стараясь успокоить, как успокаивают загнанных в клетки животных. — Всё хорошо. Все живы. Всё хорошо.       Она замотала головой, прикрыв уши, вырывая руки из его пальцев, подпрыгивая от дрожи.       — Всё потеряно, — всхлипывала она. — Всё. Я никого не спасла. У меня не получилось. Я никого не спасла. Никого не спасла. Никого не спасла, — повторяла, как сломанная игрушка, мотая головой из стороны в сторону с такой силой, что кажется вот-вот свернёт себе шею.       — Грейнджер, посмотри на меня, — попросил сорвавшимся голосом. — Слышишь, посмотри на меня, — он потянулся ладонями к её щекам, коснувшись их, стараясь остановить пропитанные отчаянием движения. — Всё в порядке. Слышишь. В порядке. Все живы.       Но она не слышала.       — Он придёт за мной. Он обязательно придёт за мной, — всхлипывала она, не открывая глаз, дрожа всем телом, как при землетрясении.       — Никто не придёт. Ты в безопасности, — снова стараясь до неё достучаться.       — Мне нужно спрятаться.       — Всё хорошо, — ещё один стук в дверь её сознания.       Тяжёлый всхлип, до краёв наполненный страхом.       Безрезультатно.       — Где мне спрятаться? — спросила, открывая веки, мазнув по нему взглядом, не узнавая. Будто он не сидел перед ней. Не являлся осколком реальной картины. Она резалась о воспалённые картинки в своей голове, не замечая реальности.       Грейнджер постаралась резко вскочить на ноги, но снова упала на пол, ударившись затылком о кафельную стену.       Он не успел подставить ладонь, чтобы смягчить удар, но она даже не поморщилась от боли. Всё ещё смотрела куда-то в пустоту, крутя головой из стороны в сторону, будто в поисках убежища.       — Мне некуда бежать. Негде спрятаться, — прошептала взволнованно, раня своим отчаянием.       Тяжёлый выдох застрял в его груди.       — Я тебя спрячу. Слышишь. Я тебя спрячу, — повторил, пододвигаясь ближе и садясь совсем рядом. Запутался пальцами в волосах, чтобы прижать голову к груди, крепко обнимая и чувствуя сковавшее её тело цепью напряжение. Прижал ещё ближе, создавая защитный кокон, чтобы успокоить. — Никто тебя не найдёт, — каждое слово резало горло острым осколком. — Не найдёт. Ты в безопасности.       Запах персиков залез в каждую альвеолу, заставляя его ещё сильнее дрожать, когда он коснулся губами макушки.       — Он найдёт меня, — прошептала, цепляясь пальцами за рубашку и утыкаясь лицом в грудь, стараясь вырваться из его рук.       Он обнял её ещё крепче.       Вот-вот раздавит своим отчаянием.       Я не хрустальная ваза, Малфой.       Лгунья.       — Не найдёт. Я не дам ему.       Очень сильное обещание для того, кто их никогда не выполнял.       — Он убьёт меня, — всхлипнула, обжигая грудь кипятком слёз, наверняка останутся ожоги.       — Нет, — сказанное твёрдо. Слишком твёрдо для их положения и славшего их нахуй будущего.       Она всё пыталась оторвать голову от его тяжело вздымающейся груди, но он не давал ей этого сделать.       Просидел так около часа, не двигаясь, гладя по спине, шепча, что всё будет в порядке, пока Грейнджер не выдохлась от пожирающей её изнутри истерики, шепча ему о своих страхах, наконец засыпая на его груди.       В начале года, когда они столкнулись друг с другом отрицательно заряженными зарядами в башне старост в первый раз, и она упала у его ног, Малфой, пытаясь сделать ей больно, прошептал, что там ей самое место.       Тогда он не мог себе представить, что её местом станут его объятья.