21.2

кто-то помнит нас вместе, ради такого кадра ничего, ничего, ничего не жаль... Вера Полозкова

We fight every night for something When the sun sets, we're both the same Half in the shadows Half burned in flames We can't look back for nothin' Take what you need, say your goodbyes I gave you everything And it's a beautiful crime Tamer - Beautiful crime

      Знакомый резкий запах растительных смесей всех сортов и зелий перебил остальные запахи, когда она переступила через порог лавки, чувствуя, как тепло мгновенно легло на кожу плёнкой, заставляя замершие на пальто, шарфе и её спутанных волосах снежинки растаять, без помощи палочки превращая их в капли воды.       Гермиона пробежалась взглядом по тесному пространству, медленно продвигаясь к прилавку, слыша, как каждый сделанный шаг провоцировал режущий слух скрип половиц. Этот скрип смешивался с другим. Чуть запоздалым. Шепчущим, что в этот раз она была здесь не одна. И это немного успокаивало.       С момента её последнего посещения ничего не поменялось. Разве что, кажется, стало ещё больше оседающей на полках и склянках пыли и сотканных на потолке паучьими прялками паутины, словно никто кроме неё не посещал этого места, спрятанного от чужих глаз в самом конце безлюдной улицы, и эта лавка немного оживала только в её присутствии.        Пожилой мужчина нехотя оторвался от чтения газеты, поднимая на неё взгляд, когда очередной протяжный скрип нарушил закупоренную в лавке тишину. Грязный свет свечи делал каждую трещину морщин на его лице ещё глубже, прибавляя к возрасту ещё десяток лет, пока свойственная продавцам натянутая улыбка не коснулась его губ, делая выражение лица немного мягче.       — Добрый день, чем я могу быть вам полезен? — протянул он потрескивающим от долгого молчания голосом (вряд ли ему часто приходилось говорить эту фразу).       Гермиона сделала шаг вперёд, позволяя бледному свету коснуться её лица, даря в ответ вежливую едва заметную улыбку.       — Здравствуйте, — сказала она тихо.       Стоящий позади Драко тяжело вздохнул, словно на дух не переносил любое проявление вежливости, оставаясь стоять в тесном тёмном коридоре из полок.       Вряд ли продавец успел заметить его присутствие.       — Я помню вас, милая леди, — сказал мужчина, небрежно тарабаня пальцами по прилавку. — Вы пришли за тем же самым?       Учитывая предположительное количество посетителей, запомнить её было несложно.       Гермиона смазано кивнула, подходя ближе, параллельно доставая из рюкзака кошелёк.        Продавец нагнулся, скрываясь под прилавком, пропадая из виду, словно накинул на себя мантию-невидимку, около минуты подыскивая необходимую ей склянку.       Гермиона вслушивалась в едва слышимый приглушённый звон стекла, спровоцированный столкновением колбочек, всматриваясь в подрагивающее пламя свечи. Единственный источник света в этой покинутой лавке, отчаянно борющийся со сквозняком и почти что завоевавшей всё пространство темнотой, явно раздражённой наличием хоть какого-то освещения. Казалось, она вот-вот потушит пламя чёрными пальцами, наслаждаясь властью и силой.       — Вот ваше зелье, — сказал продавец едва слышно, не снимая с губ неприятную улыбку, ставя на стол поблёскивающую закупоренным в стекло бирюзовым морем склянку, покрытую толстым слоем пыли.       Сбрасывая с себя наваждение, словно мантию, Гермиона протянула продавцу несколько монет, прошептав усталое «спасибо», и попрощалась.       Пальцы покрылись чёрными разводами от пыли, когда она взяла склянку в руку, чувствуя, как стекло обожгло ладонь холодом, отворачиваясь от прилавка, вступая на неосвещённый участок, кутая себя в темноту.       Ей побыстрее хотелось убраться отсюда.       Она не успела спрятать зелье в рюкзак, когда тяжёлый взгляд ожидающего её облокотившись о полку Драко упал на её руку, почти выбивая склянку из ладони, заставляя разбиться на крошево осколков. Таким тяжёлым он был. Она почти расслышала звон битого стекла, так часто преследующего их непонятные отношения.       Гермиона небрежно отряхнула пыль с руки, стараясь не запачкать пальто, и сняла шарф с шеи, после аккуратно заворачивая в него купленную колбочку, опасаясь, что та может разбиться, и аккуратно спрятала её в рюкзак, всё ещё чувствуя его напряжённый взгляд на себе.       — Пойдём, — бросила она ему, делая несколько шагов в направлении выхода, но не услышала за собой скрипа половиц. Будто Драко успел прирасти к полке спиной, не имея возможности сдвинуться с места.       — Это всё, что ты взяла? — спросил он глухо, продолжая избивать её спину тяжёлым взглядом, который она так часто чувствовала на себе. Словно кто-то пришил его к ней, и она тащила его за собой шлейфом, где бы ни находилась.       Гермиона ничего не ответила, подходя к двери, касаясь её ручки холодными пальцами, отказывающимися согреться даже в царящем помещении тепле.       — Грейнджер? — спросил он ещё раз. — Этого едва хватит на две недели. Купи ещё. Будешь же потом мучиться от боли.        Знакомое ей болезненное смирение, которое она успела почувствовать в этой лавке в прошлый раз, впилось в грудную клетку.       — Если бы я могла, я бы купила больше, Малфой. Но больше одной не продают, — бросила она, не оборачиваясь, уже толкая дверь плечом, запуская шлейф промозглого ветра вошедшей в свои права раньше обычного зимы.       Тяжёлый вздох (сколько ещё подобных хранилось в его груди?) ударил её в спину.       — Закрой дверь и жди меня здесь.        И прежде, чем она успела возразить, скрип половиц наконец-то раздался за её спиной, обозначая не приближающиеся, а отдаляющиеся шаги.       — Малфой, — прошипела она ему в спину, резко разворачиваясь, потянув дверь за собой, заставляя ту захлопнуться, а обозначающим прибытие новых покупателей колокольчикам приглушённо зазвенеть.       Малфой не слышал её перебитого настойчивым звоном оклика, или предпочёл проигнорировать своё запертое в её немного осипший голос имя, подходя к прилавку под приглушённый протестующий скрип. Подобный она чувствовала внутри себя, мечтая поскорее выйти из этого обветшалого помещения, каждой деталью напоминающей ей о собственной внутренней разобранности.       — Пять склянок укрепляющего зелья, — бросил он холодно, даже не здороваясь.        Гермиона покачала головой, борясь с закипающим внутри раздражением.       Он действительно думал, что если бы у неё была возможность, она не купила бы больше?       — Добрый день, молодой человек, — протянул немного удивлённый продавец, по-видимому не привыкший к такому количеству посетителей.       Малфой, проигнорировав его приветствие, повторил свою просьбу ещё более отрывисто, будто каждое слово отнимало его терпение и силы.       Его упрямство и небрежность пробуждали в ней остатки злости, которую она так давно не испытывала к нему. И это чувство было непривычным. Словно тело разучилось ощущать что-то подобное, отчаянно протестуя.       — Мы не продаем больше одной склянки в руки, — повторил мужчина то же, что когда-то сказал ей.        Слышать эту фразу ещё раз было неприятно. Головная боль, обрадовавшись своей скорой свободе, сладко потянулась в ней кошкой, царапая когтями череп.       Гермиона хотела окликнуть его ещё раз, проливая на него порцию собственного раздражения, давая понять, что это было гиблой затеей и пустой тратой времени, но Малфой не дал ей этого сделать, бросив ледяным, вторящим погоде за окном голосом, заставляющим её замереть:       — Я заплачу двойную сумму.        Сердце сжалось в кулак.        Гермиона, давясь удивлённым выдохом, сделала несколько шагов вперёд, сталкиваясь взглядом с его напряжённой, натянутой как струна спиной.       — Молодой человек, продажа бо́льшего количества наказывается законом…       — Тройную.       — Укрепляющее зелье действует, как седативное, и так как мы не можем проверить с какой целью оно применяется…       — Десятикратную сумму. И это моё последнее предложение.       Гермиона заметила, как брови продавца взмыли вверх, а рот немного приоткрылся в удивлении, будто слова застревали в горле камнями, и он не мог протолкнуть наружу ни одного.       Доказывая свои намерения и способность реализовать предложение, Малфой, спрятав на долю секунды длинные пальцы в карман пальто, достал из него увесистый мешочек с позвякивающими от резкого движения монетами.       — Здесь даже больше.       Тишина обрушилась на них тяжёлой плитой, прибивая к полу.       Кровь шумела в ушах от сказанных слов.       Зелье и без того было недешёвым.       Какая сумма пряталась в кошельке?       Малфой выжидал, пока замерший в удивлении мужчина пытался справиться с собственным удивлением и принять решение.       После минуты ожидания, Драко ещё раз потряс монетами в воздухе, медленно направляя руку обратно в карман.       — Что ж. Наверное, у вас слишком много посетителей, чтобы так рисковать, — протянул он небрежно, пряча монеты. — Всего хорошего, — добавил он со сквозящей в голосе неприязнью, медленно разворачиваясь.       Это «всего хорошего» звучало так, будто он пожелал продавцу «всего плохого». Ада на земле. Того, что чувствовала она каждое утро, едва находя в себе силы разлепить тяжёлые веки.       Малфой сделал один шаг к ней, растерявшей все слова, пытаясь нащупать её удивлённое, раскрашенное чёрными мазками темноты лицо. Она же могла рассмотреть его — всё ещё немного покрытое бедным светом.       Маска, которую он надел на время разговора с продавцом треснула, и Гермиона успела заметить, как через эти трещины в течение короткой секунды начало сочиться отчаяние от собственного бессилия, пока он не заставил их срастись, как обычно скрывая свои эмоции.        — Хорошо, — наконец сказал продавец, когда Малфой сделал ещё один шаг к ней, отдаляясь от прилавка. — Я продам вам.       Гермиона увидела как вздох облегчения сорвался с его губ прежде, чем он снова развернулся к прилавку.       Звуки сталкивающихся склянок душили тишину, пока продавец раскладывал их на деревянной столешнице.       — За такую сумму их не мешало бы хотя бы протереть, — хмыкнул Малфой в свойственном ему пренебрежительном жесте.        Продавец на секунду замер, будто обдумывая его слова, и Гермионе показалось, что он вот-вот передумает. Вместо этого мужчина достал спрятанную внизу, покрытую тёмными разводами тряпку.       Она могла представить, в каком пренебрежении исказилось лицо Малфоя.       — Не утруждайтесь, — сказал он с плескающимся в голосе сарказмом. — Это так, на будущее. Если захотите, чтобы к вам приходило больше одного человека в несколько месяцев.        Продавец замер на несколько секунд, явно борясь с собственными эмоциями, всё-таки выбирая деньги вместо гордости. Она давно ничего не стоила и перестала быть ценным на рынке продуктом.       Малфой достал из кармана мешок, небрежно бросая его на стол рядом со склянками. Снял с шеи шарф, аккуратно складывая на него пыльные склянки, заматывая их в шерстяную ткань.       — С вами приятно иметь дело. Хорошего дня, — отрывисто протянул Малфой (Гермиона представила холодную, явно контрастирующую со словами ядовитую ухмылку, которой он так часто раздражал неугодных ему людей), окончательно отходя от стойки.       Когда он подошёл к ней, мягко выхватывая рюкзак из рук, Гермиона не могла оторвать взгляда от прижатого к груди зелёного шарфа со спрятанным зельем, чувствуя, как сердце пыталось прорваться через клетку рёбер.        Малфой молча положил склянки внутрь, доставая со дна рюкзака её шарф, выуживая и складывая уже купленное зелье к остальным.        Она опомнилась только тогда, когда он, стараясь не коснуться холодными пальцами голой шеи, набросил на неё мягко обнимающий теплом шарф, обернув его несколько раз.       — Теперь пошли, Грейнджер, — бросил он небрежно, открывая дверь, всё ещё держа за лямку её рюкзак, никак не комментируя произошедшее, словно это было в порядке вещей.       Возможно, Согревающие чары всё ещё действовали.        Или на улице потеплело.       Но она совершенно не чувствовала до этого сковывающего тело промозглого холода, когда они шли вдоль безлюдной заснеженной улицы, едва ощутимо касаясь друг друга локтями.       Снег и лёд не обязательно значили холод.       Могли быть тёплыми.       И осознание того, что она успела изучить это за свою короткую жизнь, грело так же, как обнимающий шею гриффиндорский шарф.

***

      Царящая в Хогсмиде атмосфера была пропитана ощущением подкрадывающегося на цыпочках Рождества, несмотря на то, что до него оставался ещё целый месяц, и снующие по городу, уставшие от монотонной серости ученики тщательно старались зацепиться за светлое чувство предвкушения праздника, разливая по улицам порцию заливистого смеха.       Тео шёл рядом с Пэнси, стараясь хотя бы время от времени отрывать от неё взгляд (что давалось ему тяжело и ощущалось так, словно кто-то отдирал почти сросшийся с кожей пластырь), мечтая, чтобы к общему смеху присоединился и её, но она, едва бросив за прогулку несколько слов, почти не участвуя в их с Блейзом перепалках, избивала окружающий её пейзаж таким же холодным, как снег, взглядом, и даже отсутствие Малфоя не помогло вернуть ей приподнятое настроение.       В какой-то момент, когда Блейз покинул их, увидев в толпе улыбающуюся ему Дафну (Нотт не мог винить его в том, что тот сразу ринулся к ней, едва бросив небрежное «до скорого»), молчания между ними стало слишком много.       Когда они в очередной раз шли вдоль Центральной улицы, растягивая пребывание в деревне, не желая возвращаться в набивший оскомину замок, Тео не выдержал.       — Паркинсон, твоё лицо сегодня пасмурней обычного. Время года уже сменилось. Посмотри вокруг, — протянул он небрежно, привычно дразня её, надеясь, этим выудить хоть какую-нибудь новую эмоцию.       Пэнси, продолжая избивать взглядом лаковые, отчасти покрытые снегом ботинки, никак не отреагировала на его реплику, и Нотт уже не надеялся услышать в ответ хоть что-то, когда её немного сломленный голос вонзился в него наточенным лезвием, заставляя пожалеть о собственной реплике.       Он отмахивался от этой мысли сколько мог, не подпуская её к себе близко, как не подпускают бешеного пса, грозящегося укусить.       Она же отпустила поводок, давая этой мысли вонзить в глотку наточенные клыки, разрывая артерию.       — Смена времён года может значить только одно, Тео, — прошептала она едва слышно, не поднимая взгляда. — То, что Рождество близко. Ты знаешь, что случится после этого.       Он, несмотря на все старания вытравить из себя это знание, помнил.        И, вопреки распространяющейся по телу волны боли, вызванной этим кричащим пониманием, заставил себя улыбнуться.       Благо улыбка цеплялась к губам так часто, что казалась почти настоящей.       Ей было легко поверить.       — Мы в одной лодке, Пэнси, — сказал он, принуждая голос звучать ровно, мягко касаясь рукой локтя, заставляя остановиться.        — Плывём к одной и той же пропасти, — прошептала она.        От стоящей в её голосе боли хотелось удавиться, но он лишь продолжал улыбаться, чувствуя, как сводило скулы от прошивающего спазма и попытки не показать ей истинные, разрывающие солнечное сплетение эмоции.       Продолжал улыбаться даже тогда, пока она не видела, заранее заготавливая маску, если она наконец решится поднять на него взгляд.       — Да, — подтвердил он немного хрипло. — Это правда. Но мы знаем куда она держит курс. Вёсел нет. Бе́рега не видно. Можно продолжать раскачивать лодку, перевернув раньше времени. Можно спрыгнуть в воду и утонуть. А можно наслаждаться раскинувшимся вокруг пейзажем прежде, чем сорвёшься. Я предпочитаю последнее.       Пэнси замерла, всё ещё смотря вниз, и ему больше всего на свете хотелось увидеть её глаза.       Тео опустил взгляд на мягко обхватывающую её локоть руку, замечая несколько опустившихся на перчатку снежинок.       — Смотри. Какие красивые, — прошептал он, отрывая ладонь от пальто, поднося её к скрытыми чёрными прядями лицу. — За тёмными мыслями можно не заметить этой красоты.       Пэнси подняла взгляд на его перчатку, въедаясь холодными зрачками в застывшие ослепляющие белым снежинки, и ему наконец удалось рассмотреть замерший в её радужках янтарь с застывшими невыплаканными слезами.       Она храбрилась, не позволяя себе разреветься.       Он знал.       В последнее время она слишком часто позволяла ему увидеть свои слёзы, чтобы раскрыться перед ним ещё раз. И это неприятно задевало что-то внутри крючком, отдаляя её от него всё дальше. Хорошо, что он научился с этим жить.       — Время и жизнь продолжают идти, Пэнси. Нужно научиться подстраиваться под острые обстоятельства. И лучше делать это с улыбкой.       Перчатка мягко коснулась её немного порозовевшей на морозе щеки, оттягивая кожу, заставляя правый уголок губы немного приподняться.       — Вот видишь. Твои губы всё ещё способны на это движение. Мышцы не атрофировались, — добавил он, не отрывая взгляд от её лица.       И стоило ему убрать руку, тень улыбки осталась жить на её губах, подтверждая его слова.       Что ж.       Он сделает всё, чтобы эта улыбка больше не покинула её лица хотя бы сегодня.       — Атрофировалась разве что твоя бдительность из-за отсутствия практики, — протянул он, растягивая каждое слово, и, хитро ухмыльнувшись, пустил кончиком палочки ей в затылок заколдованный свободной рукой снежок.       Так, что часть снега явно попала за шиворот, заставляя её зашипеть от неприятных ощущений.       — Нотт! — вскрикнула она, зло блеснув глазами, когда он, тщательно выхватывая каждую живую эмоцию на её лице, пряча в собственную шкатулку воспоминаний, уже убегал, хрипло смеясь.       — Посмотрим, насколько тебе удалось сохранить твои навыки хорошего игрока, — крикнул он, останавливаясь, падая на колени, начиная лепить следующий снежок уже вручную, поднимая на неё теплый взгляд.       Пэнси стояла, скрестив руки на груди, тяжело дыша и дрожа от возмущения.       Три.       Два.       Один.       — Ты у меня попляшешь, Нотт, — бросила наконец она, набирая в ладонь добротный кусок снега.       Сработало.       Теодор Нотт слишком хорошо знал, насколько Пэнси Паркинсон любила вызовы.

***

      Снег продолжал идти, неустанно покрывая всё белым, когда они шли по забытому всеми переулку, оттягивая момент возвращения на Центральную улицу.       Они обошли его в третий раз, просто гуляя, будто обладали нескончаемым запасом времени. Словно кто-то успел закупорить их в снежный шар, навсегда запирая в стеклянную сказку, принуждая вечность ходить по этой улице.       Наверное, она бы не отказалась от такой участи. В этом было что-то волшебное. Из какой-нибудь рождественской сказки. Молча бродить по улицам, радуясь снежной красоте, не думая ни о чём тёмном, прожигающим внутренности.       Мысль о том, что брошенная Гарри и Рону отговорка в виде задания от МакГонагалл давала ей не больше часа, неприятно саднила, поэтому Гермиона старалась наслаждаться каждой оставшейся секундой, чувствуя себя Золушкой, чья карета вот-вот превратится в тыкву.       Когда они в очередной раз подходили к ведущему к Центральной улице переулку, её глаза сами собой зацепились за припорошённую снегом вывеску полупустого кафе, по количеству посетителей значительно проигрывающего «Трем мётлам».       У тебя не осталось времени. Пора возвращаться.       — Хочешь что-нибудь выпить? — спросила она, игнорируя возражающую внутри совесть, в желании выиграть ещё немного времени.       Всё ещё нёсший её рюкзак на плече Малфой (было так непривычно видеть его с чем-то маггловским) остановился, в удивлении приподняв бровь. Непонятное напряжение читалось в нём, но уже не кричало в каждом движении как раньше, поэтому она не знала, как он отреагирует на её предложение.       — Я угощаю, — добавила она. — В благодарность за твою помощь. Конечно, это не покроет твои расходы. Как я уже сказала, я постараюсь вернуть тебе всю потраченную сумму чуть позже. Но мне хотелось бы отблагодарить уже сейчас.       Малфой закатил глаза, реагируя на её реплику о возвращении долга точно так же, как уже реагировал несколько раз, когда она, всё ещё чувствуя себя неловко, заводила эту тему.       — Я же сказал, что не возьму денег, Грейнджер, — протянул он с налётом деланного раздражения.       — Но…       — Я возьму что-нибудь выпить. Ты оплатишь мне это. И мы квиты, — оборвал он. — Мы не будем возвращаться к этому разговору.        Гермиона нахмурилась, раздумывая над его предложением, но осознавая, что он был в какой-то степени ещё упрямей её, сдалась.       — Хорошо. Но я возьму самый дорогой напиток.       Его хриплый смех, который она так любила, разнёсся по улице, подхваченный ветром.       — Договорились. Но ты возьмёшь себе то же самое.       Гермиона, немного подумав, рвано кивнула, заходя в пустующее помещение, внутри больше похожее на забегаловку, чем на кафе.       Никем не занятые столы были грязными, а обшарпанные стулья стояли рядом, даже не мечтая о том, что кто-то может на них сесть. Осмотрев кафе изнутри, Гермиона уже пожалела о собственном предложении, подходя к висящему над прилавком меню и пробегаясь по нему взглядом, замечая, что оно включало в себя только алкогольные напитки.       — Возьмёшь мне огневиски? — спросил незаметно подошедший к ней Драко. Она слышала в его голосе намёк на ухмылку. — Исходя из списка, он тут самый дорогой.       Он стоил подозрительно дёшево для крепкого спиртного, и намного меньше той суммы, которую она предполагала, когда обещала угостить его самым дорогим напитком.       Стоит сказать, что под словом «напиток», она не имела в виду алкоголь.       — Малфой, нам даже не продадут его, — фыркнула Гермиона, чувствуя себя некомфортно в этом месте.       — Грейнджер, поверь, мне продадут всё. Я умею договариваться. И для этого мне не нужно больше денег.       Гермиона закатила глаза, доставая из кошелька нужную сумму. Если он хотел напиться уже днём, это было его делом. Ей просто нужно было выполнить данное ему обещание.       — Тут монет только на один напиток, — протянул он небрежно, ухмыляясь.       Она вспомнила, что пообещала ему выпить то же самое, остро пожалев об этом.       — Я не буду пить огневиски, Малфой, — прошипела она возмущённо, поднимая на него раздражённый взгляд.       Драко продолжал ухмыляться, не отрывая от неё пепельного взгляда, заставляя раздражение подниматься в теле ещё больше.       Она ненавидела эту ядовитую, говорящую о собственном превосходстве ухмылку.       — Ты сама это затеяла и дала обещание, Грейнджер.       — Нас не пустят в школу! Мы главные старосты. Как ты себе это представляешь?       — От одного стакана ничего не случится.       — Ещё как случится! Я никогда не пила огневиски, Малфой! Я в принципе пила в жизни раза два от силы.       — Тем более, тебе нужно его попробовать. Как там поживает твой список?       Гермиона, замерев от пущенного в неё заклятьем воспоминания, обожглась его репликой, но, не подавая виду, почти бросила ему ещё несколько монет.       — Я сделаю один глоток. И всё! Только потому, что дала обещание. Подожду тебя на улице, — бросила она, выходя на заснеженную улицу, стараясь справиться со своими эмоциями.       Иногда Малфой был таким Малфоем, что хотелось выть от отчаяния.       Она слишком часто забывала о живущей внутри него, так раздражающей её стороне.       Он вернулся через пять минут с двумя стаканами, из одного из которых вверх поднимался дым.       — Тут ровно один глоток огневиски, добавленный в кофе, — протянул Малфой, протягивая ей стаканчик. — Так что можешь добавить ещё одну галочку в свой список.       Гермиона потерянно взяла его в руки, обжигая ладонь теплом, возвращая ему благодарный взгляд в очередной раз за день.       Всё-таки он мог быть милым, когда показывал свою лучшую сторону.       Они медленно шли в направлении к Центральной улице (каждый, кажется, растягивал шаги, оттягивая приближение этого момента), время от времени отпивая содержимое своих стаканов.       — В меню был кофе? — спросила Гермиона задумчиво, вслушиваясь в поскрипывание снега под ногами, немного поворачиваясь к нему, чтобы мягко коснуться взглядом его острой, как лезвие скулы.       Ухмылка разрезала его губы, и она успела заметить быстро появившуюся и пропавшую через секунду ямочку на его щеке, которую не замечала раньше.       — В меню есть всё, если ты умеешь договариваться, Грейнджер, — ответил он, делая глоток. — А договариваться легко, если за стойкой стоят молоденькие сговорчивые девушки. Это тебе не упрямый старпёр.       Гермиона задохнулась от возмущения и ещё какого-то жалящего рёбра чувства (кажется, оно называлось «ревность»), ускоряя шаг, в неверии качая головой под его наждачный смех.       Всё-таки Малфой был невыносимым.       И обжигающий теплом горло кофе с немного горьковатым привкусом мало что значил.       Просто пускал пыль в глаза.

***

      Гермиона встретилась с друзьями на главной площади, когда сумерки уже набрасывали на Хогсмид тёмную ткань, ещё не испещрённую пришитыми звёздами, выслушивая тысячу вопросов о том, куда она успела пропасть, даже не пытаясь выдумать внятное объяснение.       Они с Драко гуляли ещё несколько часов, обсуждая вещи, которые ей следовало бы добавить в свой список, и, несмотря на горечь этой темы, чувство тепла от небольшого количества алкоголя и приятных собранных за день воспоминаний растекалось по телу вопреки стоящему на улице холоду.       Почему-то ей хотелось быть с ним откровенной и искренней, и она, не думая ни о чем, призналась во множестве своих желаний, доверяя ему. В какой-то момент его ледяная ладонь нашла её руку, заставляя сердце внутри задохнуться от эмоций, и они шли по улице, так похожие на не обречённую скалящимися событиями будущего пару, наслаждающуюся обычным воскресным днём.       Пара.       Она впервые не обожглась этой мыслью, заткнув совесть куда подальше.       Наверное, они бы так и продолжили гулять, если бы не колокол часовни, оповещающий о времени, которого у них совсем не осталось, заставляющий её буквально оторваться от него, в последний момент вспомнив о рюкзаке, сейчас немного тянущим вниз её спину, пока она возвращалась в замок с друзьями, поглощённая своими мыслями.       Они обязательно встретятся сегодня в башне старост, и эта мысль заставляла что-то в солнечном сплетении теплеть.       Идущие впереди Кэти Белл и Лианна о чём-то спорили.       Джинни и Рон шли за ними, обмениваясь привычными колкостями, когда Гарри шёл рядом, молчаливо избивая взглядом свои ботинки.       — Ты смогла забрать то, что просила МакГонагалл? — спросил он задумчиво, провоцируя остановку сердца. Словно хватая её за руку и толкая на тонкий лёд, вот-вот грозящийся треснуть и окунуть в холодную воду.       — Да. У меня в рюкзаке, — кивнула Гермиона, стараясь не выдать своего волнения и не думать, что именно лежало в рюкзаке и в чей шарф было завёрнуто.       — Жалко, что тебе не дали отдохнуть. Мы полдня проиграли в снежки, как дети. Тебя не хватало.       — Мы ещё обязательно сыграем, Гарри, — сказала Гермиона, мягко улыбаясь, надеясь, что снег не растает быстро, и она успеет выполнить своё обещание.       Добавить в список «победа в снежной битве».       Она обычно всегда проигрывала.       — Кто победил? — спросила Гермиона, не стирая с губ улыбку, прекрасно зная ответ.       — Ты до сих пор сомневаешься? — задал ответный вопрос Гарри, снимая очки, чтобы протереть их от прилипшего к ним мокрого снега.       В снежных битвах всегда побеждала Джинни.       Душераздирающий, словно доносящийся из преисподней крик разорвал тишину в клочья, заставляя обоих вздрогнуть и до боли в позвонках резко развернуться на его источник.       — На помощь! — прокричал кто-то.       Гермиона подняла взгляд, цепляясь за замершую в воздухе в неестественной позе, истошно кричащую Кэти, рушащую все приятные воспоминания о сегодняшнем дне, падающие у её ног карточным домиком.       Доказывая, что в жизни всегда существовал баланс и тьма всегда преследовала свет.       Возможно, если бы сердце стучало не так яростно от волнения, а мысли были бы более ясными, давая сложить два плюс два, лежащий в рюкзаке слизеринский шарф начал бы жалить спину сквозь несколько слоёв ткани чуть раньше.