30

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, мой шестидневный труд, мой выходной восторг, слова и их мотив, местоимений сплав. Любви, считал я, нет конца. Я был неправ. Созвездья погаси и больше не смотри вверх. Упакуй луну и солнце разбери, слей в чашку океан, лес чисто подмети. Отныне ничего в них больше не найти.

Уистен Хью Оден

Bruno Mars — Talking to the moon

Элли на маковом поле — Прятки

      Retuses — Amnesia

      Малфой не понаслышке знал, что такое боль. Она окружала его с детства. Впивалась в тело острыми взглядами отца, переполненными разочарованием, и ударами заклятий, которыми Люциус пытался его закалить. Болезненным взглядом матери, покрытым плёнкой спокойствия, которому лет с девяти Драко больше не верил. Её «всё хорошо, сынок». И разводами крови на коврах.       У него было время привыкнуть к боли. Тщательно изучить её оттенки. Понять собственный порог. Научиться её игнорировать.       Он думал, что его невозможно ничем удивить, но боль, которая вот уже второй месяц расползалась по телу, выебала все его ожидания. Он даже не понимал, почему всё ещё жив. Почему не сдох от этой жестокой агонии.       Малфой, в очередной раз забравшись на Астрономическую башню, находился здесь уже несколько часов, скрываясь от чужих жизней, кричащих ему о том, что его оборвалась третьего марта. Несмотря на весну, сумерки набрасывались на оголённые участки кожи холодом, но он принимал это чувство. Оно хотя бы немного отвлекало от внутренней боли. Если не шевелиться. Если стараться не думать. Если выпить достаточно, то на секунду или две можно забыть, что всё это время ты сидишь со вспоротой грудной клеткой, слыша свист проходящего сквозь дыру сквозняка. Иногда, касаясь дрожащими пальцами центра груди, он удивлялся тому факту, что натыкался на рёбра, а не на пробитую жизнью пробоину. Что где-то там, глубоко внутри, всё ещё предательски билось сердце. Хорошо, что за свистом сквозняка не было слышно его стука. Ему бы точно захотелось заставить его заткнуться. Потому что оно не имело никакого ёбаного права биться без неё, как бы сильно он ни ненавидел её за уход.       Затяжка. Ещё одна. Драко сделал их так много, что лёгкие, кажется, за это время должны были превратиться в гниющее месиво, но они всё ещё качали кислород. Позволяли ему дышать, как бы отчаянно он ни пытался перекрыть никотиновым дымом запах окончательно вошедшей в свои права весны.       Она витала в воздухе. Оседала на коже. Выражалась в чужих влюблённых улыбках, в которых теплилась надежда, и окружающей зелени, но всё, что Малфой чувствовал, — пронизывающий тело холод, словно время после её ухода сломалось, оставив его в конце февраля.       Ему нравилось, когда темнота пожирала горизонт, стирая краски, не давая рассмотреть зелень Запретного леса. Жаль, что нельзя было снять с неба яркую луну.       Тьма. Вокруг должна быть тьма. Такая же, как внутри него. Липкая, чёрная и всепоглощающая. Не дающая никакого намёка на свет.       Он тяжело вздохнул, вновь почувствовав боль между рёбрами. Режущую. Вспарывающую тело до самых костей. Сделал глоток из бутылки, одаривая взглядом почти что касающуюся дна жидкость. Он не был уверен, что успел выпить так много. Скорее всего, Тео опустошил бо́льшую часть, больше не давая напиваться до беспамятства, устав видеть его распадающимся на части. Сейчас, когда он начал встречаться с Пэнси, Нотт как будто особенно остро чувствовал вину за своё счастье. Хотя бы не сидел над душой, как в первые дни, опасаясь, что Драко спрыгнет с башни.       Малфой не стал бы врать. Ему хотелось. Множество раз. Но он передумывал в последнюю секунду. Было ли это признаком силы или слабости? Он не мог ответить наверняка.       Драко поднял взгляд на небо. Далёкое и необъятное, как плескающийся под их ногами в тот день океан.       День, окончательно отобравший её у него.       Ставший началом конца.       Через четыре дня после этого она умерла.       Боль, пронзившая грудную клетку от этой мысли, стала настолько невыносимой, что он перестал дышать. Прошло пятьдесят три дня, но он всё равно ранился об этот факт, словно он был новым. Будто мозг выталкивал эту мысль, как инородное тело. Просто не хотел её принимать.       — Небо сегодня по-особенному прекрасное, — услышал Малфой чей-то мужской голос и вздрогнул. Он не успел заметить, что был не один. Не знал, как долго его одиночество разбавлял кто-то другой, наблюдая, как Драко истекал невидимой кровью. Он не имел понятия, сколько её потерял. Наверное, целые литры. Иначе нельзя передать ту слабость, которую он ощущал.       Обладатель голоса вышел из тени, давая скупому свету пролиться на его лицо, и всё внутри Драко похолодело.       На него похожими на пули глазами смотрел Дамблдор.       Он подумал, что напился до растекающихся под веками галлюцинаций, но сделавший несколько шагов в его сторону старик был таким же реальным, как пронизывающая его тело боль.       Малфой почти рассмеялся. Почти почувствовал, как прикрытая рукавом метка зазудела, надеясь, что ей больше не придётся получать Круцио за Круцио вместе с её обладателем в очередной раз за невыполненный приказ. Может быть, Драко мечтал, что его наконец-то убьют. Волдеморт или отец. Кто именно не имело значения. Раз он не находил в себе силы расправиться с жизнью самостоятельно, пусть кто-то сделает это за него.       Всё равно это не сравнится с другой болью.       Старик подошёл ближе и сел рядом с Малфоем. Так, как будто это было чем-то нормальным.       Драко не удосужился убрать бутылку или сигареты. Безразличие текло по венам вместе с алкоголем и никотином. Он мог бы снять тысячу баллов со Слизерина. Мог бы исключить его. Наказать ещё одним ведомым только ему изощрённым способом. Сейчас ничего не имело значения.       На какое-то мгновение повисло молчание, пока Дамблдор снова не заговорил. Как всегда на особенно отвлечённую тему, будто в его голове находилась коллекция самых нелепых, и он всегда выбирал особенно неподходящую и абстрактную. Это всегда до ужаса раздражало Малфоя. Сейчас же было всё равно. Просто пусто.       — С астрономической башни весной особенно хорошо видно созвездие Малого Льва. Я приходил посмотреть на него, когда учился. Меня тянуло ко всему львиному. Гриффиндор, как Вы понимаете, — Дамблдор по-заговорчески выделил последнюю фразу. — Изначально это созвездие очень тяжело разглядеть. — Глаза Драко, как будто из принципа были прикованы к ботинкам, а не к небу. Словно ему было больно поднять голову. — Его плохо видно. Все его звёзды достаточно слабы. Но как только удаётся его разглядеть, то оно больше не выпадает из памяти. На самом деле, этот участок неба является среди наблюдателей самым популярным местом поиска комет. Когда они падают, нужно загадывать желание. Это мне подсказала профессор Трелони.       Драко молчал, сжав губы, не готовый вести этот абсурдный абстрактный разговор о ёбаном гриффиндорском созвездии и небе.       Он вообще не был уверен, что оно всё ещё нависало над ним.       В день, когда она ушла, оно обрушилось.       Малфой действительно не мог понять, как этого никто не успел заметить.       Он сжал бутылку сильнее, ожидая, что Дамблдор обратит на неё внимание и отчитает его, но тот никак этого не отметил.       И когда Малфой был уверен в том, что тот снова начнёт очередной бессмысленный разговор, Дамблдор бросил фразу, вошедшую колом в сердце.       — Отпускать дорогих сердцу людей всегда тяжелее всего. Даже если мозг говорит обратное.       Драко почувствовал, как небо вновь обрушилось на него. Он видел её грустную улыбку. Чувствовал тёплые касания. Слышал горький смех, преследующий его призраком, словно она всё ещё была живой. Будто всё ещё можно было за неё побороться.       Въевшаяся в память гранитная плита тотчас сожрала все остальные воспоминания. Он снова был там. На кладбище. Видел толпу. Поттера, Уизли и других гриффиндорских дружков, убитых горем, будто они имели на это хоть какое-то право. Они даже не знали про её родителей. Почти сообщили о смерти давно не существующей для них дочери. Малфой успел их остановить. Было так неправильно и несправедливо, что ему приходилось смотреть на это со стороны, чтобы не попасть под вспышки фотокамер.        За людьми он даже не смог рассмотреть высеченное на камне имя. Хотя вряд ли бы он нашёл в себе силы подойти ближе.       Так было лучше. Он мог представить, что там, под тонной земли, лежал кто-то другой. Абсолютно ему чужой. Не успевший заживо снять с него кожу. С момента похорон он больше не появлялся на кладбище. Будто если сделает это, то сразу подорвётся.       Но это не помогало. Напоминания о ней кричали везде. Не только в мыслях. Магглорождённая, погибшая от маггловской болезни. Главная подружка Поттера. Она стала чёртовой сенсацией на несколько недель.       Школа гудела о факте её смерти. О её причине. Пресса, от которой Макгонагалл пыталась отмахнуться, как от назойливой мухи, мучала Поттера вопросами, на которые у того не было ответа. Было почти приятно видеть на его лице это разбитое выражение. Скорбь. Ощущение потери.       Ему хотелось закричать, что это было именно тем, что Драко чувствовал в последние месяцы. Тем, что раздирало его изнутри. Подрывало каждый грёбаный день. Обвинить в бездействии и невнимательности. Гордости и вспыльчивости, которая её уничтожила. Возможно, если бы Поттер узнал и подставил плечо, её бы удалось спасти. Возможно, если бы ей было за кого держаться, она бы никогда так не поступила.       Однажды они столкнулись в коридоре, и слова почти слетели с его языка, как клинки. Их взгляды пересеклись. И Малфой почти почувствовал удовольствие от этого выражения побитой псины на его лице. И, наверное, Драко бы сделал это. Уничтожил бы его словами. Доказал свою правоту. Вышел бы победителем. Только вот никакую награду он бы не получил. Только ещё больше боли.       Там, в тёмном коридоре, он чувствовал на себе тяжёлый взгляд Поттера, видя в нём своё отражение, и, несмотря на желание бить по его лицу, пока оно не превратится в кровавое месиво, прошёл мимо, услышав вслед тихие слова, заставившие его остановиться.       — Спасибо, что был рядом, когда она в этом нуждалась.       Кулаки в ту секунду зачесались сильнее. Малфой до сих пор не знает, почему и каким образом сдержался.       — Да, — прохрипел он. — А где в этот момент был ты?       Спиной Малфой не мог рассмотреть исказившее его лицо выражение. Но ему и не нужно. Он видел его каждый день в зеркале. Эту выбитую на лице, доходящую до костей боль.       «Отпускать дорогих людей тяжело», — повторил он сейчас у себя в голове чужие слова.       Нет, едва ли кто-нибудь на этой ёбаной земле имел хоть какое-то понятие о том, насколько это невыносимо.       Она стала несущей конструкцией его жизни. Позвоночником, который безжалостно вырвали, не оставив ничего, кроме ебучей боли.       Тяжело?       Вряд ли ежедневное горение заживо можно назвать этим безобидным словом.       Малфой почти рассмеялся, покачав головой, не зная, что сказать в ответ. Почему бы этому старику просто не оставить его в покое?       — Часто близкие причиняют нам боль своим выбором, — продолжил Дамблдор, опять проходясь невидимым наточенным ножом по ребрам.       Заткнись. Заткнись. Заткнись.       Хотелось прокричать Драко, но слова застревали, царапая горло.        — Если мы с ним соглашаемся, это не значит, что мы бездействуем. Это значит, что мы уважаем их выбор. Это может причинять боль, но это нормально. Это одно из свойств любви. Чувствовать боль.       Одно из свойств любви…        Малфой сжал в руках бутылку так сильно, что почти услышал треск стекла. Его раздражало, что старику удавалось пролезть к нему в голову без помощи всяких заклятий. Раздражало, что все его чувства просачивались сквозь него. Что он был как на ладони со своей распахнутой грудной клеткой. Малфой ненавидел быть слабым.       Слова Дамблдора прорастали в нём сорняком, причиняя боль.       Уважать выбор.       Уважала бы она его выбор, если бы он наконец-то принял решение, сейчас достав палочку и выполнив данное Волдемортом задание? Приняла бы его?              Он был уверен, что нет.       И это было нечестно.       — Она бы не стала уважать мой, — прохрипел он, чувствуя на себе взгляд Дамблдора. Они не называли имя, но каждый знал, о ком именно они говорили. Он мог бы возмутиться. Сделать вид, что не понимает, о чём он. Но Драко не мог так поступить с ней. Не мог притворяться, что ничего к ней не чувствовал. По крайней мере, не с кем-то, кто не был настроен его убить за мысли о ней. Рядом с отцом и Волдемортом он всегда держал оборону. — Если бы я сейчас сделал решающий шаг, она бы никогда меня не простила.       Воцарилось молчание. Малфой слышал собственное тяжёлое дыхание. Чувствовал на себе груз чужих ожиданий.       Это было так просто. Достать палочку и произнести заклинание. Дело нескольких секунд.       — Вы так уверены в этом? И точно ли это тот выбор, что вы хотели бы сделать? Есть ли в нём вы?       В горле пересохло.       «Я знаю, какой ты. В этом нет тебя, Драко», — услышал он её прерываемый сильным ветром голос.       Рука стала ощущаться тяжёлой. Почти неподъемной. Если она часть него? Если метка уже жила на коже, значило ли это, что всё уже давно было решено?       Перед глазами стояло её заплаканное лицо. В радужках плескалась непоколебимая вера в него. Вряд ли он её заслуживал.       «Я знаю, какой ты. В этом нет тебя, Драко».       — Я… — голос ломался с хрустом, как при Круцио ломаются кости. — Я не знаю.       Дамблдор долго молчал. После встал на ноги и отвернулся, делая несколько шагов к выходу.       «Ты мог бы убить его сейчас», — билось в его висках, когда он въедался зрачками в чужой затылок. «Мог бы убить его сейчас и поставить точку. Тогда бы всё закончилось. Стало бы в тысячу раз проще. Всё равно её нет рядом. За что бороться?»       Малфой едва мог расслышать его голос за своими мыслями.       Но когда услышал, волна боли накрыла его с головой. Словно его толкнули под обжигающий душ, льющийся на открытые раны кипятком.       — Я знал Гермиону Грейнджер, Мистер Малфой. Она была талантливой и умной девушкой. Поверьте, у меня была возможность понять, что она ошибается редко. Практически никогда. И я очень сомневаюсь, что она ошиблась в Вас.       «Я знаю, какой ты. В этом нет тебя, Драко».       Он хотел накричать на него. Хотел достать палочку. Сделать что-нибудь непоправимое, потому что так и не научился прощать людей за причинённую ему боль.       Но сидел, оглушённый последней фразой.              Я знаю, какой ты. В этом нет тебя, Драко. Я знаю, какой ты. Я знаю, какой ты. Я знаю, какой ты.       Через минут десять, как прозвучал стук закрывающейся двери, он медленно поднял тяжёлый взгляд в небо.       Оно всё ещё нависало над ним. Оставалось на месте. Всегда. Даже в моменты, когда он не хотел касаться его взглядом.       Вышитые серебром звезды смотрели на него её глазами.

***

      Гравий хрустел под ногами, когда Малфой медленно шёл по узкой тропинке. Он нашёптывал что-то, что Драко не мог разобрать.       Малфой смотрел под ноги, будто не хотел в очередной раз осознавать, где находился. Они шли сами собой, будто знали, куда им нужно. Будто где бы он ни был, его ноги всегда найдут к ней путь.       Когда взгляд зацепился за нужную ограду, Малфой остановился. Руки забила дрожь так, что тяжёлый букет, который он держал до этого момента, почти упал на землю.       Он стоял некоторое время, не двигаясь. Ветер мягко касался открытых участков тела. Тёплый. Почти летний.       Он слышал пение птиц. Гудящую вокруг жизнь. И как никогда сильно чувствовал гниющее внутри одиночество. Узнав, что Драко собирался прийти на кладбище, Тео хотел вызваться пойти с ним, но Малфой знал, что ему нужно было сделать это самостоятельно. Чтобы побыть с ней один на один. Чтобы попробовать понять. Попробовать отпустить. Останется шрам. Память. И ему кажется, он наконец-то был готов носить её в себе.       Раньше он боялся памяти, был бы счастлив всё забыть. Память, как выбитая в голове фреска, делала события вечными. Умножала боль. В особенные моменты отчаяния он считал, что забвение подарит умиротворение. Но сейчас он снова хотел помнить.       Злость почти прошла. Выцвела. Сразу после её смерти он хотел написать длинное прощальное письмо со словами, что никогда этого не простит, но коммуницировать с кем-то, кто покинул мир, было довольно глупо. Тем более зная, что это не было правдой. Иногда он жалел, что перед глазами не висел её портрет, которому он мог бы высказать свою ненависть и перед которым каждый раз мог падать на колени, умоляя не покидать его. Наверное, ему повезло, что его не было. Он бы просто делал это до конца своих дней, как бы романтизированно и жалко это ни звучало. Драко Малфой действительно был жалким. Он уже мог сказать это про себя без особых эмоций. Как факт.       Он был жалким. Но она всё равно любила его.       Малфой наконец поднял взгляд на каменную плиту, ощутив, как любимое имя впилось в сетчатку. Больше нельзя было притворяться.       Гермиона Джин Грейнджер.       Сердце порезалось об эти три слова, но Драко, сцепив зубы, смотрел на них.       Он положил букет к остальным. Всё ещё живым. Магия предотвращала их увядание. Жаль, что она так же не смогла поддерживать в ней жизнь.       Малфой тяжело вздохнул.       В глазах защипало.       Он ещё никогда не вёл разговоры с покойниками. Считал это отвратительно тупой затеей. Все эти душещипательные разговоры у каменной плиты, как будто тот, с кем ты говоришь, действительно мог тебя слышать. Он никогда не думал, что опустится до этого, но слова потекли из его рта сами собой. Может быть, в его случае это имело смысл. В конце концов, он собирался говорить с вездесущей Гермионой Грейнджер. Вряд ли она упустит возможность что-либо проконтролировать. Даже с неба.       — Я принёс тебе букет, как и обещал тогда. Не знаю, можно ли назвать его лучшим… Но… Но он достаточно большой, — прошептал он сквозь ком в горле. Вспомнил брошенную в злости фразу. Если бы он знал тогда, где окажется через полгода, какой путь они пройдут, он бы зашил себе рот. Но почему-то казалось важным выполнить это обещание, даже если те слова были колким оскорблением. Они не успели насобирать много совместных воспоминаний. От этого каждое, даже такое, казалось ценным.       Он долго молчал. Солнце подсвечивало гранит. Заставляло его светиться. Создавалось ощущение, что это она. Грейнджер. Что это она покрывала каменную плиту и его лицо солнечным сиропом. Что это она была рядом с ним. Слушала его.       — Ты боялась, что я не смогу тебя простить, — продолжил он. — В какой-то момент я думал, что так и будет. Что у меня не найдётся на это сил. Это заняло больше времени, чем я думал. Но вот я здесь. Я здесь, чтобы сказать, что я тебя прощаю.       Солнечные лучи слепили глаза. Было всё ещё больно, но Драко больше не ощущал страха. Он её потерял. Это было фактом. Но она по-прежнему жила в нём. И будет. Всегда.       Взгляд опустился на выгравированную эпитафию.       Нет больше горя, чем горечь утраты.       Гермиона Джин Грейнджер, верная подруга и заботливая дочь.       Слова укололи грудную клетку. Особенно последние.        Тяжёлый вздох разрезал лёгкие.       Он достал из кармана палочку. Здесь не стояло главного.       Он навёл древко на гранит. Слова впились в камень его красивым почерком.       Самый сильный человек, которого я когда-либо знал.       И было неважно, что подобное описание вряд ли бы подошло для эпитафий. Слишком личное. Абстрактное. Было важно, чтобы оно там стояло.       И даже, если она проиграла войну с болезнью, она победит другую.       Потому что Драко Малфой будет бороться ради неё.