Why'd You Only Call Me When You're High?

It's harder and harder to get you to listen More I get through the gears Incapable of makin' alright decisions And having bad ideas. В любой, даже самой однозначной, самой простой и скучной рутине бывает неприятная неожиданность. Шок, раскрытая тайна — то, что мгновенно выводит из строя. Но как мириться с этими переменами, когда самобытность сломана? Анастасия Кисегач не могла даже представить, решить, что делать дальше, когда в её изрезанной, опустевшей жизни появилась эта "неожиданность", рвущая шаблоны. Казалось бы, что это могло менять, а главное — как? Она поздним вечером стояла у плиты, вяло, замутненным взглядом добавляя в небольшой ужин на одну персону больше свежих овощей — давно в рот не лезет — для Илюши. Квартира опустела: молчал надоевший телевизор, запылился игровой ноутбук, который хозяин не забрал, не рассчитывая не вернуться сюда, вторая половина кровати холодна, ведь впустить в неё первого бывшего мужа она не решится, ей безумно не хочется. Всё неправильно, всё состоит из косых осуждающих взглядов на работе, из рвущего сердце возникшего вдруг расстояния меж ней и Глебом, из ежедневных вопросов смышлёного младшего сына о том, где его папа, почему он не с мамой? Всё выглядит забытым, под налётом одиночества и пустоты. А она ощущает себя глупой, ненужной и абсолютно несуразной. Так, как ощущала после первого развода. Как гонялась с маленьким Романенко, пахала на работе с мальчиком на одной руке, как, приходя домой, чувствовала себя не женщиной, а кусками мяса — никому не нужными, неинтересными. Словно её поделили, словно Настя — уродливые частички, которые не могут сойтись, стать чем-то целым. А сейчас это чувство из забытого ужасного прошлого накатывает, разбивая её ещё больше. Внешне главврач ещё держится, пытается жить, но прекрасно понимает, что возраст не тот, что начинать с чистого листа она не в силах, не может, не хочет. Не любит. Не любит других. Другого. Ей не хочется ничего доказать, не хочется собрать себя по осколкам — их нет. Руки и ноги на месте — отражение не врёт, всё гораздо хуже, как выяснилось. потеря обнаружилась внутри. Как будто часть её сердца жёстко, грубо оторвали. Ах, точно, она сделала это сама. Сама изранила себя, считая, что этот нарост на её душе должен исчезнуть, что без него потом будет не так больно, как с ним. Что нужно подождать. Разбиться от чужого ухода — склеиться спустя годы. Дать трещины, поменяться, но остаться одной в этот раз — отдать половину себя. Псевдопапаша, резко вспомнивший о сыне лет двадцать пять спустя, быстро исчез из поля зрения. Сначала обжегся о злую Кисегач, потом ушел в засаду, а недавно вовсе уехал заграницу, считая, что решит свои дела и вернётся "на готовое". Цинизм в высшем его проявлении, где она — вещь, которую можно получить, просто сложным путем. За две недели это стало рутиной. Задержаться на работе, отвлекаться на ребёнка, пилить стену взглядом в темноте. Но даже этот устоявшийся, словно на подвижной земле, быт можно обрубить. "Любящий" и поэтому бросивший когда-то-нынешний не подаёт и признака жизни, якобы друг Купитман, пообещавший сообщать о здравии Быкова, кажется, забыл как открывать телефонную книжку. Вот так мы тебе нужны, раз ни разу не поинтересовался "как там сын?". И однажды вызов раздаётся. Поздно, что Илья уже крепко спит, тихо, словно на том проводе можно выбрать то, насколько громко заорет мобильный. Настя возьмёт трубку на последних гудках, долго смотря на подпись номера, долго смотря сквозь. Быков, снова пьяный, снова разбитый не меньше неё, молчит, еле шевелит языком, снова молчит и снова пытается что-то сказать. Теперь она точно знает, почему Ваня ничего не рассказал — "але, Настя, привет, всё хорошо – он забухал". Не в первый раз. Неделю назад Кисегач скинула, не желая разговаривать с ним, два дня спустя включила беззвучный, потом добавила в чёрный список, потом, испугавшись, убрала, не решившись повторять. В следующий четверг со слезами глядела на вибрирующий телефон с другого конца кухни, а потом взяла. Сбросила, услышав его голос. Сбросила снова, спустя несколько душераздирающих обычных на деле фраз. Сбросила, боясь увидеть сквозь маленький экран это убитое лицо, боясь извинений, признаний в любви, убогих, словно пытают. Ведь, слыша его, можно точно сказать: Быков так же несчастлив, как и она. И не утешить себя "легко ему, развлекается там", и давит изнутри убиваемое чувство. Все способы переболеть не работают, а врать себе Кисегач не может — привычка от мужа. А сейчас слушала, глотала слезы и слушала. Кивала, будто это можно заметить сквозь динамик. Она не знает, что можно сказать уже будто чужому, тому, которого, кажется, сама прогнала. Не знает, что правильнее и не знает, правильно ли это. Она просто набирает Купитмана, и за "просто" и для "просто" уезжает в Питер. Ни на что не надеется, но очень жаждет встречи. И расстояние меж ними сокращается, как стягивает магнит. И прошедшие недели кажутся кошмаром и мимолетным страхом, забываются сознанием. Даже чем-то бессмысленным, истерично смешным. И поэтому, смотря Андрею в глаза, ей не страшно заговорить первой. — Слышала, у тебя в отделении место освободилось?