Две нити в одном звонке

      Снегопад, бушевавший весь день, к вечеру стих, затаив своё ледяное дыхание и оставив после себя не просто сугробы, а молчаливое, белое царство. Каждая ветка, каждый фонарь, каждый угол старого парка нёс на себе толстые, идеальные шапки снега, искрящиеся в синеве наступающих сумерек. Воздух был хрустальным, морозным и таким чистым, что звенел в ушах.       Даже телефонная будка, забытая и потрёпанная временем, превратилась в сказочный домик, который укутан в белоснежное, холодное одеяние.       Именно через этот завороженный мир нехотя брёл Эклер. Он шёл, утопая в снегу по колено, но не замечал его пушистой мягкости. Взгляд его был пуст и прикован к земле.       Слава – этот ненасытный зверь – довела его до предела, высосав душу и оставив лишь красивую, но чертовски усталую оболочку.       Овации превратились в оглушительный гул, вспышки камер – в слепящую боль. И как же теперь, сквозь эту блестящую мишуру успеха, пробиться назад?       Туда, где было настоящее счастье, густо замешанное на запахе хвои и мандариновой кожуры, на тепле печи и беззаботном смехе. — Эй, я только что видела Эклера! Прямо там, в парке! — Не может быть! Где? Бежим!       Голоса, острые и возбужденные, как щебет голодных воробьев, вонзились в мёртвую тишину.       Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. Не раздумывая, Эклер рванул с тропинки. Его взгляд упал на старую телефонную будку. Добежав до укрытия, он втиснулся внутрь, захлопнув за собой тяжелую дверцу с треснувшим стеклом. Здесь пахло ржавчиной, старым металлом и невероятной, давящей тишиной. Сердце колотилось где-то в горле. В укрытии он был пойманным диким зверем, но вне его – жалкой добычей.       Давно он не был в телефонной будке. Последний раз это было в детстве, тогда он и его подруга звонили всем подряд и шутили. В последствии чего Гренни поймала их за уши и привела домой, где под лавиной лекций они стояли в углу, словно провинившиеся котята.       Чтобы отвлечься, его пальцы машинально нащупали в кармане несколько монет и старую, давно не нужную телефонную карту, которую он таскал с собой, как талисман удачи.       Безнадежно, просто чтобы занять руки, он вставил её в аппарат. Диск с трудом крутился, скрипел, будто просыпаясь от долгой спячки, набирая номер, который давно не работал и не обслуживался.       И вдруг. В трубке послышались гудки. Тихие, прерывистые, как удары сердца этого замерзшего железного ящика.

***

      ТРРР-ТРРР-ТРРР...       Далеко-далеко, в маленьком домике, утопающем в таких же сугробах, зазвонил старый дисковый телефон. Его черный корпус, похожий на пухлого жука, дремал на тумбочке десятилетие. Звонок прозвучал призрачно, словно доносясь из-под толщи лет. — Добрый вечер, это Гренни. Чем могу быть полезна? — голос в трубке был теплым, как вязаный плед, и потрескивающим, как поленья в камине.       Эклер выронил бы трубку, если бы не вцепился в нее мертвой хваткой. Мир резко перевернулся, время споткнулось. Этот голос... Он не просто пробил бетонную стену его усталости, но и достал из самого нутра что-то горячее и щемящее. — Гренни? Это... это правда вы? — Верно. С кем я говорю?       Голос его сломался, будто стал чужим, далёким... детским: — Это я. Эклер. Помните меня?! Я много лет назад по соседству жил с вами. Мои родители...       На другом конце провода повисла тишина, а затем послышался тихий, сдавленный вздох. — О, фея Мерцания! Эклер! Не может быть! Это правда ты? — Да! Я. Это правда я... Я случайно набрал ваш номер, не могу поверить, что... он работает. Раньше я звонил, но... — Так это Буковка мой телефон отремонтировала, — Гренни говорила быстро, с лёгкой дрожью. — Много лет назад деталь перегорела, и он молчал, как партизан. А на днях она нашла какую-то старую запчасть в коробке с елочными игрушками и вставила. Говорит: «А вдруг, Гренни, кто-то важный позвонит как раз под Новый год?». Вот ведь предчувствие какое у неё!       В это время дверь в доме Гренни распахнулась, впустив клубящийся морозный воздух и девушку в огромном, тёмно-синем пуховике, запорошенную снегом. — Гренни, я тут! На улице такие сугробы, еле доползла! — Дрёма! Иди сюда скорее! — голос Гренни звенел непривычным возбуждением. — У меня для тебя сюрприз! Настоящее новогоднее чудо!       Дрёма, снимая варежки, вошла в гостиную и замерла. Гренни стояла у старой тумбочки, прижимая к уху ту самую черную трубку, от которой все эти годы веяло лишь пылью и многолетней тишиной.       В её глазах светились искры забытого детского счастья. — Неужели заработал? — прошептала Дрёма.       Гренни лишь кивнула, и в этом кивке была вся драма прошедших лет — пустующие стулья за столом, немой телефон и тихая, упрямая надежда. Она протянула трубку. — Поздоровайся.       Дрёма взяла её, будто хрупкую стеклянную ёлочную игрушку. Ладонь вспотела. — Алло? — её голос прозвучал неуверенно, глухо.       И тогда из трубки, сквозь лёгкое шипение расстояний и времени, донеслось: — Здравствуй, Дрёма.       Она узнала его сразу. Не по тембру – он изменился, стал глубже и мужественее. А по той тихой интонации, по тому, как он произнес её имя. Так больше никто не произносил. Только он.       Краски в глазах Дрёмы поплыли. Она прислонилась лбом к холодной стене, чтобы не упасть и хоть как-то прийти в себя. — Не может быть, — выдохнула она, и голос её задрожал, пошёл трещинами. — Почему ты раньше молчал..? Где ты пропадал все эти годы? — Дрём, я звонил. Честно. Много раз. Но телефон молчал. А потом я искал тебя везде, рылся в Фейнете. Феечек с именем Дрёма не оказалось. — Я сидела возле этого чёртова телефона! — вырвалось у неё, прорываясь сквозь ком в горле. Слёзы, горячие и соленые, потекли по щекам, оставляя блестящие дорожки. — Каждый Новый год загадывала одно и то же: чтобы ты вернулся или хотя бы... хотя бы позвонил. А потом ты стал звездой. И я подумала, что ты нас забыл. Что мы – просто часть твоего старого, ненужного прошлого, которое поросло пылью и грязью.       С той стороны, из заснеженной будки, где Эклер сжимал трубку так, что пальцы белели, его голос тоже сорвался, стал сдавленным: — Я скучал. Вернее до сих пор скучаю. Каждый день. Мне всегда хотелось бросить эту блестящую пустоту, купить билет и примчаться сюда. Чтобы снова дурачиться до потери пульса: кататься с ледяной горы до темноты, кидаться снежками, пока руки не онемеют от холода, слепить нелепого снеговика с морковкой. А потом ввалиться к вам в дом, весь в снегу, с красными щеками, и объедаться пирогами Гренни, пока она ворчит и вяжет нам эти свои невероятно теплые, но ужасно колючие носки.       Он замолчал, дав ей время перевести дыхание, позволив чуду прорасти сквозь годовую боль. — Знаешь, что я сейчас вспомнил? — тихо спросил Эклер, глядя на искрящийся парк за стеклом будки. — Нашу старую горку и первую звезду. Ту самую, на которую мы всегда загадывали желания.       Дрёма, всё еще плача, слабо улыбнулась. — Она и здесь видна. Прямо в окно. — Она вытерла щеку. — Эклер, Гренни говорит, что это чудо. Что телефон заработал именно сегодня. — Это и есть чудо, — сказал он твёрдо. — И оно говорит, что я еду. Сейчас же. Ждите меня. — Правда? — Клянусь теплом Грениных пирогов.       Он вышел из будки. Была только ясная, звёздная ночь, хруст снега под ногами и огонёк в далёком окне, который теперь звал его не в прошлое, а домой.       А чёрная, телефонная трубка в доме Гренни, выполнив свою волшебную миссию, с тихим щелчком легла на рычаг. Её время ещё не закончилось. Оно только началось. Снова.