Переезд

Неспешный звук колёс и лёгкая перебранка в салоне будто давили на мозг. За рулём — Борис Петров, глава семейства. Он вёл машину уже несколько часов подряд, не останавливаясь ни на минуту. Новенькая "Нива" гудела под натиском дороги, и только упрямство удерживало мужчину от того, чтобы свернуть и хоть немного поспать. Глаза наливались тяжестью, но впереди — забор обветшалого, но по-своему уютного дома. Конец мая. Лето уже где-то рядом, чувствовался его тёплый, расслабляющий шёпот. Для детей — это целая эпоха. Время проказ, бесконечных каникул и первых историй, что остаются на всю жизнь. Они добрались. Семейство стало по одному выходить из машины. Первым — семнадцатилетний парень. Высокий, беловолосый, с чуть задумчивым, взрослым лицом. Очки строгой формы сидели на переносице, а одежда говорила об утончённом вкусе: фирменные джинсы, выглаженная клетчатая рубашка благородного тёмно-синего оттенка, с лёгким фиолетовым отливом. Он смотрел на дом, не произнося ни слова, будто что-то внутри уже предчувствовал. Его звали Антон. Следом за ним — девочка лет тринадцати. Белокурая, как брат, но куда более живая и шумная. На ней — простое, но аккуратное платье с цветочным узором и розоватые туфельки. В её глазах — азарт, привычный детской избалованности. Звали её Оля. И, наконец, из переднего сиденья вышла женщина. Карина. Каштановые волосы, лёгкая рубашка, просторные штаны. Спокойная, уверенная походка. Её присутствие сразу уравновешивает атмосферу, словно говорит: «Теперь всё под контролем». А после Карины из машины выбрался и Борис. Одетый совсем по-сельски: мятая рубашка, штаны, будто прожившие с ним все последние тридцать лет, и ботинки, что сильно выбивались на фоне «богатенькой» одежды его семьи. Он словно принадлежал другому времени — простому, трудовому, честному. Первым тишину нарушил сын: — Папа, куда мы вообще приехали? И в чём смысл так далеко ехать? Мы же могли остаться в городе. Денег, вроде бы, хватает… Чего сюда-то, в это захолустье? Борис только хмыкнул: — Эх ты, Антон… Не понимаешь. Это же — детство. Настоящее. Здесь воздух другой, земля настоящая. Тут и друзей нормальных найдёшь, и ценить начнёшь простые вещи. У вас это как называется?.. Атмосфера? Вот в такой атмосфере мы с твоей мамой и выросли. Пока все неспешно вытаскивали сумки и заносили вещи в дом, разговор шёл спокойно, почти на заднем плане. Душевно. Но Антон лишь угрюмо осматривал окрестности. Старый дом скрипел, будто заранее предупреждая: «Я развалюсь, только тронь». Всё казалось чужим и лишённым уюта. Летом тут ещё хоть как-то можно жить, но что будет зимой?.. Мрак. Поймав момент, когда он нёс очередную сумку вместе с отцом, Антон заговорил: — Тут особо и делать нечего. Ну, ладно, может, люди тут есть, чем-то занятые. Но я даже не представляю, чем тут заняться. Уже 2009-й, почти 2010-й, а тут будто в девяностые попал. Я бы лучше остался в городе. Тем более у тебя с бизнесом всё в порядке. Борис, не останавливаясь, ответил спокойно: — Во-первых, я хочу тебя познакомить с моим поколением. С теми, кто рос без интернета и телефонов. А во-вторых — сблизиться с вами. Показать, как мы жили, как строили, как отдыхали. Видишь сам, огорода тут толком не сделаешь, не прополешь. Так что просто живи. Считай, что это отпуск. Ну, не All Inclusive, конечно… Не Сочи. Но всё же. Антон тяжело выдохнул, глядя в серое небо. — Эти каникулы точно убьют меня… скукой. Когда вещи были окончательно разобраны, а вся семья распределилась по комнатам, Антон устало опустился на кровать и спросил: — Ну и что теперь делать будем? Он повернулся к сестре, которая уже уютно устроилась на его кровати. Оля, не отрывая взгляда от потолка, протянула: — Ну, тут же точно есть школа или полянка. Это ведь деревня. Значит, по-любому есть какой-нибудь закуток с турниками, мячами и местными пацанами и девчонками. Там и познакомимся. Антон нехотя подошёл к окну, чтобы разглядеть, куда их занесла судьба, и недовольно пробурчал: — Блин, кто вообще додумался построить дом так далеко? Мы что, на краю мира живём? Это же идиотизм! Он повернулся к сестре с выражением полного недоумения: — И как они тут вообще водопровод провели? С ванной? Я вообще ничего не понимаю. Оля только пожала плечами: — Ну, значит, раньше это было модно. Сейчас — нет. Пошли уже. А то я тут тоже со скуки загнусь. Антон тяжело выдохнул, приподнял очки, потёр глаза, поправил одежду и, стараясь выглядеть «утончённо», направился с сестрой на улицу. Они неторопливо разогревались прогулкой вдоль лесной опушки, дожидаясь родителей, решивших задержаться у машины. Смотря на просёлочную тропинку, по которой им предстояло пройти, Антон снова не сдержал бурчание: — Я точно попал в какой-то забытый богом край… Ну почему нельзя было построить дом ближе к людям, как у всех? Нафиг вообще такая идея? — Ты слишком придираешься, брат, — ответила Оля. — Начни хотя бы с того, чтобы радоваться тому, что есть. Антон вздохнул, не найдя, чем парировать, нацепил наушники, включил плейлист и просто пошёл рядом с сестрой. И, надо сказать, прогулка оказалась неожиданно приятной. Лес хоть и дик, но дышал живым — ароматами трав, журчанием ручья где-то в стороне и лёгким щебетом птиц. Да, это захолустье. Но в этом захолустье была какая-то своя особенная тишина. Вскоре они вышли к поселку — живому, детскому, шумному. Кто-то играл в догонялки, кто-то стрелял из рогаток, кто-то просто болтал. Лето текло здесь лениво, но насыщенно. У ближайшего магазинчика Оля остановилась: — Подожди меня тут, Антон. Я быстренько в магазин за сладостями сбегаю. Так хоть веселее будет идти и друзей искать. — Ага, понял, — буркнул Антон и остался ждать. Тем временем к магазину направлялись двое: местные, судя по виду — «гоповатые». — Слышь, Бяшь, я всё думаю, как бы Полинке предложение сделать. А на свиданку выбраться всё никак не могу, — начал Ромка, немного сутулясь. — Я чё, знаю? — хмыкнул Беша. — Ты меня в свои страдания не втягивай. После твоей выходки у её дома я спину потянул — до сих пор ломит. — Да ладно тебе, — хлопнул его по плечу Ромка. — Зато с Полинкой время-то провели! — Ты проводишь с ней время, а я страдаю, — буркнул Бяша. — Не кажется тебе это… слегка несправедливым? — Успокойся, живой же ты, — усмехнулся Ромка. — Значит, всё хорошо. Бяша, услышав реплику друга, буркнул в ответ, почесав шею: — То, что я живой, не значит, что шишек не осталось, Ромка. Так что с тебя причитается за каждую синячищу, понял? Ромка взглянул на него с прищуром, цокнул и с усмешкой бросил: — Ой, ладно тебе, Бяш. Куплю тебе жвачку к пачке сигарет. С ментолом. Дышать легче будет. Засмеявшись, он хлопнул того по плечу, и оба неспешно подошли к входу в магазин. Антон в это время стоял чуть поодаль, уткнувшись в свой плейер. Музыка глушила деревенскую суету, но глаза всё же оставались внимательными. И вдруг его внимание зацепилось за странный образ: паренёк в зимней шапке — при том, что стоял конец мая. Шапка прикрывала только макушку, уши оставались открытыми. Антона невольно смутил этот вид, и он чуть прищурился, будто проверяя, правильно ли он видит. Ромку взгляд «богатея» задел. Может, слишком уж прицелился. Или просто ему не понравился чужой, вылизанный до пуговки стиль. Он фыркнул и тихо бросил Бяше: — Слышь, он чё-то нас палит, не по понятиям. Бяша посмотрел на Антона, потом перевёл взгляд на Ромку и флегматично сказал: — А ты шапку-то зачем нацепил? Лето на дворе. У тебя перегрев мозга будет, не думал? Ромка хмыкнул, отмахнулся: — Да ну тебя. Как хочу, так и ношу. — Ну, смотри. За солнечный удар я не отвечаю, — буркнул Бяша, заходя в магазин. Ромка остался у входа. Закурил. Лёгкий дым потянулся вверх, смешиваясь с тёплым воздухом и ароматом сосен. Антон продолжал стоять и смотреть, как эти двое переругиваются. Что-то в них было... странно знакомое. Грубые, да, но будто дополняют друг друга. Как хаос и его отражение. Подойдя к нему ближе, Ромка выпустил клуб дыма и пробурчал: — Слышь, чё палишь, а, богатей? Антон не сразу понял, что к нему обращаются — музыка играла слишком громко. Он снял наушник и переспросил: — Что? Ромка повторил, чуть громче и с ехидством: — Я говорю, чё палишь? Приехал в село распуфыренный, как петушара. Выглядишь как... как педик. Антона задело. Но не обида — а брезгливость. Он мог проигнорировать, но вдруг решил — а почему бы и нет? Он отозвался спокойно, не повышая голос: — Ну, по крайней мере, у меня одежда глаженая. А у тебя — межсезонный стиль? Родители не купили ничего, кроме этой тряпки? Глаза Ромки сузились. Это было уже не просто уколом — это задевало. Гордость, может, и не сильно пострадала, но самоуважение пошатнулось. — Ты чё, бедным меня назвал, а? Пучеглазый! Антон приподнял бровь, сохраняя ледяное спокойствие: — Нет, я просто констатировал факт. Ты в одном и том же. Хотя, возможно, у тебя такой стиль. Или характер. Но шапку зимой летом не носят. Это... как бы мягко сказать... странно. Ромка затянулся, закатал рукава, подошёл ближе, сжав зубами сигарету: — Чё ты там вякнул?.. Я тебе щас эту твою моську — об забор разобью, мэшин модный! Антон чуть отшатнулся, снял оба наушника, аккуратно сложил их в карман, застегнул молнию. Затем, сдержанно, почти с утомлённой вежливостью, проговорил: — Я так понимаю, интеллект — это не твой козырь. Послушай, гопарь, я не хочу драться. Мне даже жалко пачкать рубашку — твоей кровью или грязью. Твой тон, твой уровень общения — он, мягко скажем, раздражает. Поэтому… давай просто разойдёмся. По-хорошему. Без мордобоя. Надеюсь, я достаточно внятно объяснил. Или тебе нужно в стиле, как вы привыкли — по-гопницки, через крик, угрозы и маты? Ромка хрюкнул сквозь сигарету и оскалился: — Ты чё, дофига умный, да? Я тебе эти очки на двое сломаю! И шмотки себе заберу! Он шагнул ближе, дым валил из ноздрей, как у быка. — Приперся, харизмой тут кидается, мажор хренов. Давай выйдем, чё ты? Или ты только языком трепать можешь, а на деле ссышь? Антон чуть потер виски. — Ты, видимо, язык человеческий не усвоил. Упал до состояния пятикантропа. Надеюсь, ты хотя бы в школе бываешь. Хотя по твоему лексикону — это большой вопрос. На лечение скинуться? Или справку принести, что ты на уровне второго класса застрял? Это добило. Ромку будто сорвало с цепи. Его кулак сжался — вены проступили, как сухие русла заполняются водой. А потом резко — фонтан мата, словно лавина грязи вырвалась наружу. Он рванул вперёд, и уже замахнулся на удар — прямо в лицо. Но у Антона был не только острый язык, но и подготовка. Он не хотел драться — но и убегать не собирался. Видя прямую атаку, он провернулся, ушёл корпусом вправо, сместив ногу… И — апперкот в челюсть. Хлёсткий, точный. Ромка отшатнулся, теряя равновесие. Антон стряхнул лёгкую боль с кулака и холодно произнёс: — Ты крепкий. Посмотрим, сколько ещё выдержишь. Будет честный бой? Или, как водится, в крысу решишь? Фраза попала точно в цель. Ромка, словно берсерк, взревел и метнулся вперёд, замахиваясь ногой на удар в бок. Но Антон ловко поднырнул, подсек ногу, перехватил её правой рукой под мышку, и — лёгкий толчок вперёд... Ромка полетел на землю. Глухой звук падения, пыль, злобное шипение. Антон отступил на шаг, приготовившись. Ромка, стоящий на четвереньках, кипел. Не просто злостью — яростью животной, той, что захлёстывает, выжигает. Сигарета вылетела изо рта, а он сам тяжело дышал, глядя на землю, будто хотел пробурить её взглядом. Антон, будто на контрасте, оставался спокоен. Ладони медленно скользнули в карманы. Он чуть наклонился над противником, не злобно — устало, почти с жалостью. — Может, уже прекратим? — хмыкнул он. — Мне тебя жалко, если честно. Он поднял взгляд на толпу. — О, кажется, народ подтянулся. Представление начинается. Толпа действительно собиралась. Сначала дети, потом подростки. И вот уже из подворотен начали подходить те самые “взрослые” — парни 20–25 лет, с лицами, закалёнными улицей, с глазами, которые видели не раз, как “переобувают” за один неверный взгляд. В таких поселках они — как старшеклассники в глазах перваков. Не просто старшие — почти титаны. И в то же время, каждый, кто взрослеет, рано или поздно осознаёт: “А я выгляжу совсем не так”. И харизмы, и уверенности меньше. А они… — они будто вышли из других эпох. Смех, шепот, выкрики: — Опа! Гопарь лёг! — Эй, очкарик, нормально навешал! — Ромка, чё, сдулся? Для Ромы это был приговор. Позор. Проще было бы где-нибудь в подворотне получить по почкам, чем вот так — при всех, лицом в пыль, под прицелом телефонов и смеха. Его взгляд дернулся. Лицо перекосило от ярости. Он сорвался на план. Левая рука — горсть земли. Он резко вскинул руку, метнув пыль в лицо Антону. Но тот предвидел. Отскочил назад — и тут же заметил: за пылью скрывался апперкот правой. Слишком прямолинейно. Антон нырнул вправо, почувствовав, как кулак пронёсся мимо, и… удар в левый бок. Точный, резкий. Ромка скривился, схватился за живот и зашипел. Толпа выдохнула. Антон снова стоял, будто ничего не было. Холодный, спокойный. Он не сражался — он преподавал урок. Ромка взвыл. Ринулся. Удар с двух рук — “молот” в грудь. Но Антон снова был быстрее. Рывок вправо. И — серия. Левый. Правый. Правый. Левый. Удары ложились чётко: по груди, по плечам, по рёбрам. И, наконец, — двойной удар по ушам. Как звон церковного колокола на закате. Ромка пошатнулся. Упал. На спину, глядя в небо, где гудели стаи смеха. Антон стряхнул пыль с рук. Не торжествующе. Просто — как после работы. Толпа гудела. Кто-то аплодировал. Кто-то снимал. Но Антон уже не слушал. Он просто развернулся.