О чем молчат купальни?

Охема разрушается. Со скоростью, подобной маленьким черепашатам. Кажется, что медленно, но в один момент времени не остаётся, оно пробегает, не оставляя ничего, даже запасного плана. Пока никто не подозревает, что смерть уже стоит за спиной и стремительно приближается. Народ, беззаботно проводящий свободное время в купальнях и омываясь от усталости после работы, едва осознает происходящее за пределами Охемы. "Золотой Ткач всё держит под контролем" — убеждены они. Но легендарные золотые нити, уверенно держащие Охему эти 700 лет истончились до едва видимых волосков, и постепенно трескались с каждым днём, и с каждой пакостью Сената. Аглая уже давно утратила человечность. Именно поэтому решения в суде принимает народ, а не она. Сенат снова строит козни, Аглая не может больше противостоять им, не может держать в узде и просто плывёт по течению, по точному, строго встроенному плану, по которому двигаются оставшиеся златиусы. Кастория покинула их. Следующим будет тот, чья душа такая же, изношенная, разбитая и склеенная вновь. Золотой Ткач живёт, или уже не живёт, но просто надеется, что "завтра" настанет. Купальни всё также наполнены гомоном, смехом и спорами, а люди наслаждаются жизнью, пока её не отобрали. Золотой Ткач, что стоит на чаше златиусов, позволяет себе расслабить вечно ровную и уверенную осанку, и сгорбиться от изнеможения, пока кости не затрещат от напряжения. Шаги из-за спины заставляют Аглаю снова выпрямить спину и расправить плечи. Она не разворачивается. — В верхние купальни можно попасть только по личному приглашению Золотого Ткача. Аглая чувствует его за спиной в паре метров от неё. Как и всегда от него несёт химикатами, горьковато-кислыми, но с неожиданной сладостью, листьями Рощи Муз, не свежими, уже подпортившимися, пылью и запахом книг и свитков. — Аглая, — он не зовёт, не окликает, будто подтверждает, что это она. — опять любуешься своим великолепным правлением? Аглая хоть и неохотно, глянула на него через плечо, бросив взгляд вниз, будто облила из ведра. Анаксагор стоял, с привычным холодным блеском в глазах, и свойственной ему маской равнодушия, и Аглая слышит, как где-то рвутся золотые струны. Но за его маской теплилось что-то ещё, но непонятное для Аглаи. Что-то шевелилось, там, пытаясь распутаться. — Сенат опять строил козни, а ты как и всегда, на высоте. Неужели тебе никогда не надоедает эта игра в кошки-мышки? — Его голос звучал язвительно, раздражённо, но неожиданно спокойно для того, с кем Аглая могла ругаться днями и ночами. Хотя, если сейчас за него говорит Керкес, тогда это неудивительно. — Анаксагор, — окликает его Аглая спокойно, без привычной в разговоре с ним строгости. — уже не знаешь, чем себя занять, после поражении Чёрным течением Рощи муз? Она отходит от края чаши, поворачиваясь к нему, будто насмотревшись на пол в десяти метрах под ней. — Разумеется, надоедает. Однако, суд решил пока не казнить их. И я не могу этого сделать, не оспорив решение. Анаксагор сделал шаг ближе, изучая её лицо. Аглая выглядела уставшей. Нет, не физически — её осанка по-прежнему безупречна, но в глазах читалось что-то непривычное. — Поражение? — Учёный приподнял бровь, хмыкнул, но в его голосе не было прежней уверенности. — Роща Муз не побеждена. Она переосмысливает. Ты говоришь о казнях, и не решаешься на них. Почему? Боишься, что без Сената Охема станет скучной? Или тебе просто не хочется становиться тем, кем они тебя уже считают? — Нет смысла для казни, нет смысла поднимать новую шумиху и провоцировать их. Да и.. Кастория ушла. С её помощью, они могли бы уйти.. Безболезненно. Единственное, что я пока могу сделать — бросить их за решётку. —Кастория, — имя сорвалось с его губ с неожиданной горечью. Он замолчал на мгновение, будто собираясь с мыслями, — ты всё ещё цепляешься за её тень. Как будто если будешь играть по её правилам — она вдруг вернётся и одобрит. Он резко шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. Его глаза горели холодным огнём, но в них читалось нечто большее, чем просто привычная насмешка. — Ты — Золотой Ткач. Ты держишь в руках нити этого города. Но вместо того, чтобы плести свою собственную историю, ты продолжаешь перебирать чужие узлы. — Голос учёного звучал резче, чем планировалось, но он сразу поправил себя. — Или тебе просто некому больше напоминать, что ты — не просто марионетка Мнестии? Твоя душа истончилась настолько, что ты недалеко от состояния "ходячего трупа". Анаксагор резко замер, его голос внезапно потерял всю язвительность, став почти... приглушённым. Он смотрел на неё так, будто впервые увидел — не правительницу Охемы, не соперницу, а Аглаю. Ту, что стояла на краю, измотанная до предела. — Поэтому я и дала возможность сделать выбор людям. Которые будут смотреть на ситуацию со стороны, здравым умом. — Боишься, что твой собственный выбор будет продиктован не разумом, а пустотой. — Это было хирургически точное, холодное подтверждение. Он понял всё без слов. А Аглая всего лишь отвернулась, чтобы он не видел её лица. Ещё тысячу лет назад, когда она получила ядро Мнестии, Аглая не знала, что из-за него будет раскалываться на части, словно фарфоровая фаза, которую с каждым разом, когда её роняли, от неё откалывался кусок. В груди Анаксагора ядро Керкес. Что же ещё говорить, когда Мнестия и Керкес были страстными любовниками, а Аглая с Анаксой, носители их божественной сущности — ненавидят друга друга? Но точно ли ненавидят? Аглая уже не знает. Но не хочет, чтобы следующим падшим златиусом стал Анаксагор. Эти 700 лет управления Охемой раздавили её, как бабочку пальцами, а эта неопределённость между ней и учёным — добивала где-то за гранью, которую итак перешли уже все, кто только можно и нельзя. Действительно ли романтика и разум — идеальная пара? Или они просто обреченные любовники, которым суждено сгореть вместе? — Ах, Анаксагор... Действительно ли мы ненавидим друг друга? Анаксагор замер. Его губы дрогнули — не в усмешке, а в чём-то более хрупком, почти неуверенном. — Ненавидим?— он произнёс это слово медленно, будто пробуя его на вкус. — Нет. Мы просто... слишком хорошо знаем, где слабые места друг у друга, — Он вдруг резко провёл рукой по лицу, словно стирая маску. Когда пальцы опустились, в его взгляде уже не было привычного холодного превосходства — только усталость. И что-то ещё. — Мнестия и Керкес. Романтика и разум. — голос его стал тише, почти приглушённым. — Мы обречены поддразнивать друг друга, потому что иначе... — Он не договорил. Вместо этого резко повернулся к ней, в глазах — внезапная ярость, но не злая, а отчаянная: — Ты действительно хочешь это обсудить? Сейчас? Когда ты едва держишься на ногах, а я...— учёный замолчал, на мгновение поднял глаза на неё, пытаясь увидеть, что происходит у неё внутри, но пока он не обнажит эту её уязвимую часть, то не увидит.— ...а я уже тысячу лет притворяюсь, что мне плевать. И в этом признании — вся суть. Они не ненавидят. Они боятся. Потому что если это не ненависть — то что? — А когда мы ещё можем это обсудить? Завтра? Которое может не настать? Когда Сенат прирежет меня клинком в грудь? Мы должны были поговорить об этом ещё тысячу лет назад. А не тянуть до последнего вздоха. Анакса молчал, слушал Аглаю, обдумывая всё, что произошло, всё, что копилось столько веков, едва осмысляя, что они оба настоящие глупцы, не подпускали себя друг к другу, когда вот оно, всё было на блюдечке, перед ними, но они предпочли пойти против судьбы. Его пальцы обвились вокруг её запястья, сжав сильно, но не так, чтобы причинить боль и доломать и так раскалывающуюся на осколки Аглаю. — Ты хочешь правду? — его голос звучал хрипло, будто пламя выжигало слова из горла. — Хорошо. Он наклонился ближе, и впервые за всю их долгую, ядовитую историю между ними не было ни насмешки, ни игры — только голая, неудобная истина. — Я ненавижу, как ты прячешься за долгом. Как притворяешься, что тебе не больно. Как смотришь на Охему и не видишь, что она сжирает тебя заживо, — его дыхание плавило кожу. Анаксагор прижал свою ладонь к её груди, там, где была Мнестия, ощущая сердце, неровно колотящееся об рёбра, будто он пытался дотянуться сквозь плоть до того, что осталось от Титана. — Мы уже однажды сгорели. Может хватит притворяться, что нам нечего терять? Аглая глубоко вдохнула, когда ученый положил руку ей на грудь. Внутри сразу всё забурлило, заурчало, раскалилось до невозможного. В груди завязывался какой-то узел из лавы, раскалённого стекла, а внизу живота что-то зашевелилось, пуская дрожь в ноги и выпуская тяжёлый выдох. Это вот так сердце оживает?... Но заключение от врача так просто не получить. Аглая тянеться к нему, как подсолнух в солнцу, ладонями притягивая его щеки и лицо, ловит его губы, чтобы он не успел осознать, не успел опомниться, отстраниться и убежать. Она не позволит ему разжечь пожар, и не потушить его. Её губы были мягкими, но в них чувствовалась та же ярость, что и в его жесте — отчаянная, неистовая, как будто они оба пытались за один поцелуй наверстать тысячу лет глупых споров. Анаксагор не стеснялся. Едва она прижалась грудью к его груди, его руки скользнули по её талии, рёбрам, будто пересчитывая, все ли на месте, все ли целы. А потом её спина, её осанка, которая дрогнула под его ладонями. Пальцы учёного ослабляли шнуровку сзади на платье, пробираясь под ткань, чтобы соприкоснуться с её кожей, которая состояла из золота, если не из бриллиантов. Аглая отстранилась первой, чувствуя, что платье уже соскальзывает с её тела, и слыша голос Трибби и Гиацины где-то внизу. Тяжело дыша, и облизывая губы, Аглая действовала второпях, понимая, что другие златиусы сейчас увидят их здесь, если поднимутся, целующимися, и уже срывающих друг с друга трусы, лишь бы подавить это дрожь внизу живота. Единственное место, где они могли бы остаться один на один — личная купальня Аглаи. Золотой Ткач повела Анаксагора в противоположную сторону от спуска, хотя, скорее, поманила его, как кота сосиской. Горячо. Тесно. Наконец-то. Анакса повалил Аглаю на кровать, вжимая в матрасс и впиваясь руками в её талию, как клешнями, чтобы она точно никуда не ушла, не оставила его в неведении. А губы её такие мягкие и нежные, в отличие от его — обветренных, сухих. Он едва отрывается от неё. Её одежда мешала, путалась, но он не стал её портить — вместо этого ладони скользнули под ткань, обжигая кожу. Мнестия отвечала ему дрожью, золотыми волнами тепла, и это сводило с ума — будто они украли что-то у самих Титанов, что-то, что не должно было достаться смертным. — Анакса... — её голос прозвучал слишком нежно для их вечных перепалок, и это добило его. Он прижал её к матрасу, губы прильнули к плечу, оставляя влажный след. Его губы то целовали её шею и ключицы, то возвращались к её губам. Руки то и дело уже изучили всё её тело: с талии переместились на бёдра, ощущая их гладкость и мягкость — будто бархат. Аглая откинула голову, открывая место для его поцелуев. Его руки блуждали по телу под одеждой, вызывая такие судороги, что даже больно, но хочется ещё.. чистый мазохизм. Телефон звенит где-то под боком... Аглая подставляет его под ухо, едва сдерживая стон, и Анакса целует её шею и сжимает грудь горячими ладонями: — Да, Фаенон? Сенат опять разбушевался, требует ядро пламени, как и ученый требует Аглаю, она вновь сдерживает стон и сдавленно выдыхает, прямо в ухо Анаксагору. — Казнить, Фаенон... Вот так-то. Собственное удовольствие и благополучие, наконец, поставили выше чужих пакостей и проделок, что приносили вред не только Охеме, но и ей. Анаксагор замер на мгновение, его дыхание обжигало её шею. Пальцы, сжимавшие её грудь, непозволительно напряглись — не от злости, а от чего-то более дикого, более примитивного. — Ты... отдала приказ о казни, — его голос прозвучал низко, почти обвинение, — ..пока я трогаю тебя? — учёный впился зубами в её кожу — предупреждение, наказание — и тут же смягчил укус языком, будто извиняясь. — Какой же ты... безнадёжный тиран, — прошипел он, но в его тоне не было ни капли прежней язвительности. Только восхищение, раздражение и ненасытность. Его ладонь скользнула вниз, снимая остатки одежды, пальцы впились в её бедро, прижимая её к себе так, чтобы она чувствовала — всё, что он сейчас испытывает. Аглая задыхалась от его прикосновений, сжав его бока бёдрами и прижимаясь к нему, когда одежды на них уже не осталось, но осталось только желание, возбуждение, боль в голове, дрожь внизу живота. Тремор. Ноги ослабли, Анаксагор просто держал ее за бёдра, не переставая их гладить руками. Одежда на полу, внизу. А вверху — глянцевый потолок с их обнажёнными отражениями. Они прижимаются друг к другу, и целуют так, что готовы уже кончить, при том, что ещё не начинали. — Не думай, что разговор окончен, — сказал Анаксагор, проведя большим пальцем от её соска, до низа живота