Часть 1

      Погода сегодня особенно сурова — здесь, в середине ноября, на одном из самых северных уголков России, на острове Диксон, — когда суровые ветра пронизывали леденящим холодом до печёнок, мальчишка лет четырнадцати сломя голову бежал, пробираясь сквозь метель. С Карского моря завывал ветрище, переходящий на суше в пургу, и мальчику приходилось щуриться, иногда — прикрывать лицо одной рукой (вторая была занята — он нёс охапку дров под мышкой), и дрожь под копной одежды всё равно заставляла пальцы скрючиваться. Дыхание перехватило, когда мальчишка устал от бега и инстинктивно хапнул во все лёгкие холоднущего воздуха, и даже натянутый на рот шарф ничуть не нагрел вдыхаемую стужу.       Чтобы любить север, с его сорокаградусным морозом, мощными ветрами и даже полярной ночью — здесь надо родиться. Но в Диксоне, дай Бог, осталась последняя горстка людей, в основном, одни старики, которые доживали свой век на родной земле. Те, кому не посчастливилось здесь родиться, мечтали рвануть на материк: связывать жизнь в практически вечной мерзлоте, зависеть от доставляемого на остров снабжения и с трудом коротать дни, где зуб на зуб не попадал без постоянно отопления, не хотелось практически никому. Только мальчишка, которого не пугали ни сильные арктические холода, которые были суровы даже по меркам крайнего Севера, ни выпадающий практически круглогодично снег, ни отсутствие перспектив как таковых, — и летом, и тем более уж зимой, что само по себе подвиг, был одержим своей прекрасной мечтой. С детства, с самых ранних лет, очарованный маяком, свет которого помогал проходящим немногочисленным кораблям, мальчик сдружился со старым смотрителем. Тогда маяк, стоявший на возвышенности, где ветра с моря совсем с ног сдували, исправно водил суда, особенно в условиях сложности судоходства по Карскому морю. И даже в зимнее время, когда остров буквально отрезало от материковой цивилизации, находились смельчаки, идущие на своих суднах вслед за ледоколами, прорезающими путь сквозь толстенные льды и дрейфующие препятствия. Луч маяка пронзал сгущающийся мрак — а если ещё и полярная ночь! — и бурлящие волны северного моря озарялись светом надежды. Но сейчас всё это кануло в Лету, потому что старый смотритель умер, маяк больше не источал дающий направление луч — и вместе с этим у мальчишки будто часть души вырвали. Но юный парнишка, грезивший стать моряком, не боящийся ни единой трудности, с которыми уже вынужден столкнуться за свою недолгую жизнь, не отступил от своей давней мечты. Маяк, конечно, из строя не вышел, но здорово обветшал: краска на его стенах облупилась, обдуваемая суровыми ветрами, и сама башня немного накренилась, будто бы склонила голову, отягощённая скорбью по былым временам, как очеловечивал для себя мальчик. Старая каркасина скрипела, и особенно грустно было в тёмные тихие ночи, и мальчишке казалось, что маяк плакал и молил о помощи, а его жалобные стоны терялись в вое беспощадных ветров. Волны северного моря с треском разбивались об одинокий берег, и словно сама вода была безжизненной, как замёрзшая повсеместно природа, и только изредка проплывали расколотые льдины.       Мальчик лицезрел это мрачное окружение каждый день и не мог оставаться в стороне. Он, наконец-то, хоть и уставший вусмерть, достиг берега, свалил охапку дров и присел на колени. Пальцы уже свело — не слушались, будто бы совсем чужими стали, но мальчишка надежды не терял. Смотрел на одинокий обветшалый маяк, которого окружало туманное холодное море и пасмурное небо, и будто бы обретал решимость: несмотря на дрожь, уже взобравшуюся под кожу и дробящую кости, мальчик вытащил коробок спичек. Пламя первой спички тут же погасло от порыва леденящего ветра с моря, мальчик шмыгнул носом, сморгнул иней с ресниц и попробовал снова. Вторую и третью спичку последовала та же участь, и мальчишка развернулся к морю спиной, стараясь прикрыться от ветра, и тогда четвёртая — счастливая! — всё-таки разожглась, став таким же отблеском надежды, как когда-то маяк. Мрачная пустота и уже сгущающаяся темнотища холодной ночи не пугали мальчишку, он всё ещё тщетно пытался разжечь костёр. Отсыревшие брёвна отзывались ему небольшим дымком, пламя, не разгораясь даже, гасло, но мальчишка, как бы ни чувствовал уже нарастающую безысходность, то и дело поднимая взгляд на одинокий маяк, решительно не бросал своих попыток.       Неустрашимый мальчонка делал это постоянно: маяк больше не показывал кораблям направление, и хотя многие старались избегать подобного маршрута, всё же им иногда, пусть и редко, неизбежно приходилось плыть через Карское море, как и, собственно, Северный Ледовитый океан, потому что эти воды имели значение, так и по сей день оставались важной частью северного морского пути. И зимой, и летом мальчик приходил сюда, зажигал костёр, который не имел даже близко такой же яркости, коей обладал в лучшие годы маяк, и с проходящих судов хоть и была заметна маленькая искорка, но её было недостаточно для серьёзной навигации. Мальчик не слушал ни соседей, ни родителей, которые считали его идею не только бесполезной, но и опасной для жизни: однажды он даже провалился в полынью, потом тяжело болел и еле встал на ноги, чуть не отморозил пальцы рук и ног, которые вот-вот — и пришлось бы отрезать. Детские годы, проведённые со старым смотрителем маяка, от которого мальчик наслушался множества морских баек и легенд о чудовищах в северных морях, настолько оставили след в его душе, что решимость поражала. Мальчик видел, как летали вокруг чайки — в основном, летом, конечно, — и ему казалось, что они приветственно визжали ему, махали крыльями, что заставляло приходить на северный берег снова и снова. Корабли, проходящие вдали, ведомые светом ещё на то время функционирующего маяка, радостно гудели, и мальчонка прыгал от счастья.       С материка и близлежащих портов никто не хотел лезть в эту арктическую дыру: маяк запустел, суда всё чаще выбирали альтернативные маршруты, снижая целесообразность именно этого морского пути, ну а снабжение Диксона полностью заменило авиасообщение. Но мальчишка не терял надежды.       И вдруг, в один прекрасный момент, он обнаружил письмо. Белый помятый конверт, без марки и каких-либо опознавательных знаков, тем более без подписи, сильно заинтересовал. На ощупь тот казался весьма тяжёлым — там было явно что-то массивнее бумажного письмеца. Каково было его удивление, когда мальчишка медленно извлёк оттуда ключ — да не простой, а тот самый, что открывал маяк. Ключик он узнал сразу, ведь столько раз вертел в руках, любезно предоставленный пожилым смотрителем. Сначала мальчишка не поверил своему счастью, но быстро взял себя в руки, отмахнулся от бурчащих, как всегда, родителей, потеплее оделся и метнулся на своё излюбленное место. Старый ржавый замок поддался далеко не сразу, но мальчик, который годами прозябал на лютом морозе, не отступил ни на шаг и всё-таки отворил скрипучую дверь. Никто не хотел работать на маяке — быть запертым, оторванным от цивилизации, — но мальчик даже не думал ни секунды. Родители даже не пытались с ним спорить — понимали, что бесполезно, — вот только долго ломали головы, кто же мог подкинуть столь бесценный подарок. Только когда маяк вновь зажёгся, и уже шестнадцатилетний мальчишка полностью взял на себя управление им, снова вдохнув жизнь в заброшенную постройку, один из сотрудников порта признался его родителям, что старый смотритель отдал ключ в порт и сказал, чтобы передали его тому, кто по-настоящему горел идеей. Не за деньги работал, а жил и дышал морем, как когда-то он сам.       И уже тогда начальник порта знал: продолжить дело смотрителя мог только один человек.