Мечты, За Которые Мы Умираем

      Изуку сжал кулак в темноте своей комнаты. Зачем она так с ним поступила? Как она могла так с ним поступить? Его собственная мать… Предательство ранило сильнее, чем в четыре года.       Он предполагал, что должно быть больнее, потому что на этот раз она разбивала не недостижимую мечту… она разбивала то самое будущее, которое он строил собственной кровью, потом и слезами. — Я забираю тебя из Юэй.       Эти слова эхом отдавались в его голове. В этом году на них несколько раз нападали злодеи, и он понимал её беспокойство, но… он был наконец-то на пути к тому, чтобы стать героем! — Я думала, что будет лучше, если тебя отчислят из школы, но… этого не произошло. Я пыталась… я так старалась поддержать тебя, но это слишком опасно! Я больше не могу этого выносить!       Изуку понял. Он причинял ей боль… но это была его мечта. Почему он не мог осуществить её? Теперь у него была причуда! — Пожалуйста… просто прекрати это. Оставь эту мечту позади. Ты слишком добр для этого мира, Изуку! Я рада, что у тебя теперь есть причуда… ты можешь пойти в обычную школу и найти хорошую работу. У тебя есть голова на плечах, я знаю, что ты справишься! Пожалуйста, просто брось это геройское дело. Это самоубийство.       Как будто он не рассматривал такой вариант много раз. Честно говоря… если он не мог стать героем, то какой от него был толк?       Теперь у него была причуда, так что все законы о самосуде, несомненно, распространялись на него. Это больше не было жизнеспособным запасным планом.       До Всемогущего… до «Один за Всех» он думал, что провалит экзамен в Юэй. Вместо этого он планировал стать линчевателем, зная, что человек без причуд будет практически невидим для закона. В худшем случае его оштрафуют или что-то в этом роде, но это будет не больше, чем штраф за незначительное превышение скорости — небольшая болезненная пощёчина, но ничего такого, что могло бы его разорить.       И это было бы только в том случае, если бы Изуку поймали. Но теперь, когда у него была причуда, этот путь был для него закрыт. За настоящую самодеятельность полагалось очень суровое наказание, и даже Изуку не был настолько глуп, чтобы пойти по этому пути, тем более Айзава был хорошо известен своей работой с преступниками.       Нет, если его мать действительно собиралась это сделать — а казалось, что она была полна решимости, — то его шансы быстро рассеивались, как дым.       Всё, ради чего Изуку трудился… ради чего проливал кровь… за что боролся… было бы ничем . Он почувствовал, как внутри него поднимается знакомая волна отчаяния, угрожая поглотить его в обманчиво спокойном пузыре депрессии, которая преследовала его почти всю жизнь. «Сделай лебединый прыжок с крыши!»       Он долго, очень долго не думал о совете Каччана. Но, честно говоря… это начинало казаться более заманчивым, чем раньше.       Изуку думал, что разбитые мечты на той крыше были самым болезненным переживанием в его жизни, но теперь он понимал, что ошибался. Гораздо хуже было то, что его мечта была так близка, а кто-то, кого он любил, — кто-то, кто должен был заботиться о нём, — разрушил её.       Возможно, когда-то он был бы рад зарабатывать на жизнь поддержкой или анализом, но теперь он наконец-то вкусил настоящего героизма.       И это было как наркотик. Он знал, что никогда не будет доволен чем-то другим. Героизм заполнил пустоту в его груди, которая образовалась за более чем десять лет издевательств и дискриминации. Наконец-то, впервые в своей жизни , он мог что-то изменить. Он мог спасать людей! По-настоящему спасать их!       Он спас Ииду от Стейна, хотя ему самому нужна была помощь. Ему удалось спасти и Ииду, и Нейтива, отвлекая Убийцу Героев до прибытия Тодороки. Изуку спас Бакуго в Камино и чуть не был за это исключен, но они справились, и он ни разу не дрался.       Он спас Эри от Оверхола, как настоящий герой!       По его мнению, спасение Эри было одним из его величайших достижений, наравне с защитой Урараки от Нулевого Указателя. Настоящая жизнь, которую он защитил своими собственными руками.       Он был в эйфории от осознания того, что его существование действительно влияет на мир. Что в кои-то веки он был не просто бесполезным мальчишкой, а героем по имени Деку.       Но теперь…       Теперь всё вот-вот должно было рухнуть. Суровая волна тревоги и душевной агонии захлестнула его, как приливная волна, и он свернулся калачиком на кровати, подавляя рыдания. Боже, он был в ужасном состоянии. Его мать была права… какой герой плачет ночью?       Он не переставал надеяться, что ему удалось бы переубедить её. По закону его мать обладала полной опекой над ним, и как юрист она, несомненно, смогла бы удержать его от любого героического поступка.       Теперь его жизнь действительно кончена, не так ли? Он почувствовал, как горький смех подступает к горлу, когда он посмотрел на белый конверт в темноте своей комнаты.       Письмо, которое его мать велела передать завтра учителю. Изуку быстро прочитал его в приступе горькой ярости, стараясь ничего не порвать и не скомкать.       Это было письмо с требованием уволиться из Юэй, с угрозой судебного разбирательства и сопутствующими документами.       Внизу формы для подачи заявления об исключении стояла её подпись, и это причиняло больше боли, чем избиение от Мускула.       Это был последний гвоздь в его пресловутый гроб. (Или, возможно, не такой уж и пресловутый).       Он не был уверен, то ли он задремал в какой-то момент ночи, то ли просто отключился на несколько часов, но ему показалось, что он моргнул, и предрассветный свет восходящего солнца проник в его спальню через окно.       Изуку вздохнул и сел, чувствуя странную отстранённость, с которой был хорошо знаком ещё со времён средней школы. Он натянул форму — возможно, в последний раз — и чуть не забыл про письмо.       Он сидел на краю кровати и смотрел на свои покрытые шрамами руки, вертя в руках временное удостоверение. И всё это… ради чего? Его удостоверение было бы бесполезно, если бы он не посещал школу героев, а его мать ясно дала понять, что поступление в старшую школу Альдеры было его «лучшим вариантом» — там уж точно не было курсов героев.       Это было бы лишь горьким напоминанием о том, что могло бы быть. Он посмотрел на своё отражение — нервная улыбка и влажные глаза, сверкающие от чужой гордости за то, что он наконец-то получил физическое доказательство своей цели. — Бесполезный… такой же, как и я. — Он сухо, горько рассмеялся. Смех повторился, и ещё раз, пока он не начал безудержно хохотать. В самом деле, с чего он взял, что может стать кем-то стоящим? Всемогущий был глупцом, когда дал ему эту причуду — очевидно, Мирио был бы лучшим выбором, особенно теперь, когда его собственная причуда исчезла.       Смех затих, и в его спальне воцарилась гробовая тишина. Он чувствовал себя опустошённым и отчуждённым, как будто ничего не было по-настоящему. Мир потерял все краски, и ничто больше не имело значения.       Как только он выпустится из Юэй, ему больше нечего было делать.       Эгоист, да?       Ставит свою жизнь на кон, чтобы помочь другим? Он покачал головой. Это была единственная причина, по которой он жил. Если он чему-то и научился в Академии, так это тому, какой удивительной может быть жизнь.       И в глубине души он знал, что никогда не захочет жить без этого.       Он тихо подошёл к своему столу и взял ручку. Даже если бы он не отдал письмо Айзаве-сэнсэю, его мать, несомненно, отправила бы копию сама. Он сомневался, что она всерьёз рассчитывала, что он сможет передать его сам.       Следующий час или около того, он провёл за написанием собственных писем. Когда-то в своей жизни он писал только письма своей матери, тёте Мицуки и Каччану. Теперь у него была целая стопка писем для одноклассников и даже для некоторых учителей. От этого у него болезненно сжималось сердце, и письма казались ему невероятно тяжёлыми, чего он не ожидал.       Изуку не замечал, что плачет, пока не увидел пятна от слёз на письме Айзавы. Он не хотел умирать.       Он хотел жить, быть героем и сражаться вместе со своими одноклассниками! Он не хотел делать этого! Но он не сомневался, что не проживёт долго без героизма, освещающего его путь.       Если уж на то пошло, он подумывал о том, чтобы выследить Шигараки и устроить самоподрыв в Лиге или что-то в этом роде, но он понятия не имел, с чего начать их поиски, а с Курогири это было поистине безнадёжным предприятием. Нет, так было лучше… он бы просто мешал всем, честно говоря.       Он написал последнее письмо, аккуратно выдёргивая одну прядь волос и приклеивая её к внутренней стороне конверта. Это письмо должно было отправиться Всемогущему вместе с извинениями.       Он надеялся, что причуда всё равно передастся, и он сможет найти кого-то другого, кто её примет.       Он тщательно упаковал их, аккуратно сложив в потайной карман на молнии в своём рюкзаке, чтобы их не нашли слишком рано.       Странное чувство вины давило на его сердце, но оно было пронизано отчётливым ощущением… эйфории. Волнения. Облегчения. Ему всю жизнь твердили, что он должен это сделать. И только этот последний толчок побудил его сделать это.       Он взвалил на плечо сумку — она была тяжёлой, слишком тяжёлой из-за всех этих писем и волос с причудой Всемогущего — и направился на кухню. Его мать повернулась и улыбнулась ему. — Доброе утро, милый. Ты взял письмо? — Она ждала, пока он кивнёт. Он не был уверен, что сможет заговорить, не подавившись мечтами, которые она разбивала улыбкой. — Хорошо. Я отправлю письмо директору сегодня после школы, просто на всякий случай. Я знаю, что это разочаровывает, милый, но героизм слишком опасен. Даже с причудой ты чуть не погиб. Я знаю, что ты любишь героев, но тебе нужно мыслить реалистично. Это твоё будущее, Я делаю только то, что лучше для тебя.       Она притянула его к себе, и он не смог не напрячься. Всё, что он чувствовал, — это холодное оцепенение, и он не был уверен, исходит ли оно от неё или от него.       Она отстранилась с разочарованной улыбкой. — Я люблю тебя. — Он сухо усмехнулся, даже не потрудившись сказать, что тоже любит её.       Он не хотел, чтобы его последние слова, обращённые к матери, были ложью.       Она разочарованно вздохнула, когда он развернулся и ушёл, даже не взглянув на то, что она приготовила на завтрак. Нет… в последний раз он будет есть это.       Он запрокинул голову, чтобы посмотреть на пролетающих над ним птиц. День обещал быть прекрасным. Лёгкий ветерок трепал его волосы, а небо быстро светлело, становясь ярко-голубым.       Он заставил себя улыбнуться. Сегодня был последний день, когда ему нужно было быть сильным. Это был последний раз, когда ему нужно было лгать и говорить, что он в порядке. А завтра… Ему больше не нужно было ни о чём беспокоиться. Он знал, что в Юэй есть невероятно высокое здание. Конечно, ему было неловко доставлять неудобства школе, делая это на её территории, но он хотел, чтобы его последние мгновения были в единственном месте, где он когда-либо чувствовал себя в безопасности… единственный дом, который он когда-либо знал.       Изуку хотел умереть со своей мечтой в руках.       Он слегка улыбнулся, замедлив шаг и любуясь воротами Академии.       В конце концов, он проходил через них в последний раз. Он не собирался уезжать сегодня. После того как он написал эти письма, он потратил большую часть утра на изучение маршрутов патрулирования своих учителей и времени, когда они обычно покидали кампус.       Ему было неловко из-за того, что он установил в системе камер UA небольшой жучок — достаточно маленький, чтобы его не заметили, пока он его не активирует, — но он не мог рисковать и допустить, чтобы Незу увидел, как он идёт к выбранному месту.       В любом случае, это будет не раньше, чем после школы. В конце концов, ему бы не хотелось, чтобы кто-то из учеников нашёл его тело.       Он был уверен, что будет в ужасном состоянии.       Он на мгновение остановился у дверей в 1-А. С нежной улыбкой он толкнул их. — Деку! Доброе утро! — с энтузиазмом поприветствовала его Урарака, и он в ответ широко улыбнулся. Он хотел, чтобы она запомнила его улыбку. — Рад видеть тебя здесь так рано! — улыбнулся Иида, делая руками движения, похожие на рубку, отчего Изуку усмехнулся. — Да, я проснулся довольно рано и решил просто пойти на занятия. — Они были его первыми друзьями с четырёхлетнего возраста. — Чё. Без разницы. — фыркнул Каччан, но в его взгляде не было той жгучей ненависти, что раньше.       Она сменилась чем-то более… дружелюбным? Почти соперничеством.       Не то чтобы сейчас это имело значение. Изуку улыбнулся Каччану. — Доброе утро, Каччан. — Его голос был мягким и тихим, и блондин слегка вздрогнул, прежде чем странно посмотреть на него. Изуку не обратил на это внимания, когда Айзава вошёл в класс и призвал всех к порядку.       Он не особо вслушивался в урок, но уделял больше внимания самому Айзаве. Этот человек был поистине выдающимся героем — любимым героем Изуку после Всемогущего.       Он не только был невероятным бойцом и уважаемым Подпольным героем, но и неоднократно сражался не на жизнь, а на смерть, чтобы защитить их. По крайней мере, Изуку чувствовал себя виноватым перед Айзавой за то, что собирался сделать. Ему казалось, что он вот-вот плюнет этому человеку в лицо.       После всех этих тяжёлых трудов, визитов в больницу и крови, которую этот человек — его учитель — пролил, чтобы защитить его , он собирался всё это выбросить. Именно поэтому Изуку уделил особое внимание письму Айзавы. Его письмо, наряду с письмом Всемогущего, было самым длинным и подробным из всех. Айзава должен был узнать всю историю и все причины, а также тот факт, что у него не было причуды.       Айзава бы понял… он всегда понимал, даже когда казалось, что это не так.       Этот герой из Подполья продолжал странно смотреть на него на протяжении всего урока, но Изуку было всё равно из-за туманной пелены отстранённости и депрессии, окутавшей его разум, словно туман.       Во время обеда зазвонил его телефон, и, бросив быстрый взгляд, он увидел, что это была мама, которая спрашивала, отдал ли он уже письмо учителю. Он быстро стер горькую улыбку с лица, пока кто-нибудь не увидел, и напечатал ответ, что сделает это после школы и что он опоздает.       Несмотря на то, что еда Ланч Раша была потрясающей, Изуку едва мог заставить себя что-то съесть. Он был на взводе во время дневных занятий — на этот раз это была теория, а не практическое применение героизма.       Наконец, когда прозвенел звонок, день подошёл к концу. Изуку вздохнул с облегчением, хотя его сердце бешено колотилось. Он отправил своих друзей вперёд, напоследок обняв их на прощание, — хотя они об этом не знали.       Чёрт, ему даже удалось дружески хлопнуть Каччана по плечу, и он от души посмеялся над озадаченным выражением лица блондина. Он придумал какую-то историю о том, что забыл что-то в классе, и улыбнулся им, когда они пообещали увидеться с ним завтра.       Обещание, которое он не сдержал, хотя они этого и не заметили.       Он направился к зданию, где, если он правильно помнил, проходили занятия по бизнесу.       Студенты, изучающие бизнес, как правило, уходили раньше остальных. Он с лёгким вздохом побродил по пустым коридорам, прежде чем достать телефон. Если бы он не собирался покончить с собой, Незу наверняка сделал бы это за него, нажав на кнопку, которая на следующие пять минут отключила бы камеры в школе.       В конце концов, ему понадобилось всего пять минут, чтобы открыть дверь на крышу. Он улыбнулся, когда ветер взъерошил его волосы, как и утром. Он аккуратно положил сумку, расстегнул карман с письмами, чтобы их было легко найти, и снял ботинки. Он аккуратно поставил их рядом с сумкой и подошёл к краю крыши.       У него было две минуты до того, как камеры снова заработают, но он сомневался, что его жучок проработает все пять минут. В конце концов, Незу был умён. Чем больше времени он тратил впустую, тем выше были шансы, что его поймает кто-нибудь из героев школы.       Ну, теперь-то он всё равно не в школе, не так ли?       Он улыбнулся, глядя на обширный и захватывающий дух кампус Юэй. — Это было здорово, пока длилось. — Он повернулся, чтобы увидеть небо. На мгновение его охватил иррациональный страх, что Айзава стоит там, готовый поймать его и потребовать объяснений чрезмерно обеспокоенным тоном. Но на крыше никого не было, кроме его ярко-жёлтого рюкзака Всемогущего. Он откинулся назад с улыбкой на лице.       Чувство вины сжимало его сердце, поднимаясь к горлу, пока он не захлебнулся слезами, но за этим последовало более сильное чувство — облегчение .       Итак, Мидория Изуку упал. * * * * * * * * * *      Сегодня Шота понял, что с его проблемным ребёнком что-то не так. Что-то было очень не так. Обычно он был невероятно внимателен на уроках, но сегодня, казалось, его слова пролетали мимо ушей. Он смотрел на Шоту с какой-то меланхолией, которая совершенно не шла к его лицу.       Даже за обедом он почти ничего не ел, а то, как он разговаривал с другими детьми, было… не то чтобы он притворялся, а скорее… он наслаждался каждой минутой, проведённой с ними, как будто больше никогда их не увидит. Это нервировало и беспокоило его больше, чем следовало бы.       Он поговорил об этом с другими сотрудниками во время обеденного перерыва. — Кто-нибудь ещё заметил, что Мидория сегодня какой-то… не такой? — Да, Малыш не сводил с меня глаз, — нахмурившись, ответил Хизаши. — Но он, похоже, и на работу не обращал внимания. Он выглядел почти виноватым. Думаешь, он снова улизнул? — Если бы у него были проблемы, мы бы уже получили сообщение от Исцеляющей Девочки. — Шота тут же отбросил эту мысль. — Я согласен, что сегодня он какой-то… отстранённый. Но, может быть, у него просто плохой день? — вмешался Цементосс. — Если завтра это продолжится, поговори с ним об этом, — предложила Немури. — Но если это только сегодня, пусть ребёнок немного отвлечётся. Его оценки, одни из лучших оценок за год! Он может позволить себе немного помечтать.       Шоте это не понравилось, но это был логичный ответ. Он пытался убедить себя, что неприятное ощущение в животе — результат плохого кофе, но он слишком долго был героем, чтобы игнорировать свои инстинкты.       После школы у него была встреча с Незу по поводу предстоящего введения системы общежитий. У Незу всегда был включён монитор с прямой трансляцией со школьных камер, и он с удовольствием наблюдал, как его проблемный ребёнок уходит со своими друзьями.       Только он не стал .       В животе у Шоты всё сжалось, когда он развернулся и направился к зданию бизнес-курса. Голос Незу едва доносился до его слуха, когда директор замолчал и проследил за его взглядом. — Айзава? — Что-то не так. — Он понял, что эти слова были правдой, в тот момент, когда произнёс их. Каждый инстинкт в его теле подсказывал ему, что бы ни случилось, он должен быть там.       Парень достал свой мобильный телефон, и внезапно камеры погасли. Незу вздрогнул от неожиданности.       Шота не стал дожидаться разрешения от Незу и выбежал за дверь. Он услышал, как ожил наушник, который все сотрудники должны были носить после инцидента в USJ. — Я хочу, чтобы все свободные сотрудники немедленно направились в здание бизнес-курсов. — Голос Незу не допускал возражений, но Шота едва ли обратил на это внимание, бежа изо всех сил.       Его глаза расширились от ужаса, а сердце замерло в груди, когда он увидел силуэт своего ученика, стоящего на краю крыши. — Он собирается прыгнуть. — с ужасом понял Шота. — Что?! Кто?! Что происходит?! — раздался голос Хизаши, когда он услышал, что остальные сотрудники тоже уходят.       Он не успеет. Шота не сможет бежать достаточно быстро. Его ученик наклонился вперёд и упал. — Мидория!!       Этот тошнотворный хруст будет преследовать Шоту до конца жизни.       Тем не менее ему потребовалось ещё полминуты, чтобы добраться до своего ученика. Парень уже был мёртв — скорее всего, погиб при ударе. — Проблемный ребёнок… — прошептал он, падая на колени рядом со своим окровавленным учеником.       Он услышал испуганные возгласы других сотрудников, когда они увидели эту картину. Хизаши был бледнее, чем он когда-либо его видел, а Немури выглядела так, будто её сейчас стошнит. — Он прыгнул. — Шота не мог сдержать слёз. — Я опоздал. — Почему? — прошептал Хизаши. — Зачем ему?.. — Мидория?.. — прохрипел Всемогущий, в шоке уставившись на ученика. Шота почувствовал укол вины и жалости. В конце концов, этот парень был особенно близок с бывшим профессиональным героем. — Он оставил записки. — тихо произнёс Незу, спускаясь по ступенькам с рюкзаком ребёнка в лапах. В его лапах была довольно толстая стопка писем, из которых было открыто только одно. — Но… зачем ему…? — Всемогущий едва мог выговорить эти слова, и Шота понимал его чувства. — Похоже, его мать хотела забрать его из Юэй, — объяснил Незу, держа в руках открытое письмо. — Это бланки, которые, как я полагаю, он должен был заполнить сегодня. В них говорится, что геройство слишком опасно, и я полагаю, что он… сделал свой выбор.       Незу протянул письмо Всемогущему, который оцепенело взял его. Шота заметил ещё одно письмо, на котором было напечатано его имя. Он не хотел брать его, когда его руки были испачканы кровью того самого ребёнка, который его написал, но, похоже, он всё равно написал письмо большинству сотрудников. У каждого из них, кто имел удовольствие обучать его, было письмо.       Позже, когда он вернулся домой с мужем и слёзы перестали течь по его лицу, он открыл письмо. «Айзава-сенсей… Мне жаль. Я знаю, что это как пощёчина для вас после всего, что вы сделали, но… Я не могу продолжать в том же духе. Я чувствую, что вы больше, чем кто-либо другой, вы заслуживаете полного объяснения, почему я это сделал. Видите ли, я вырос без причуд. Впервые я использовал свою причуду на вступительном экзамене в Юэй. Я всегда хотел стать героем, даже если все остальные говорили мне, что это безнадёжно. Надо мной часто издевались, и почти каждую неделю мне говорили, что я должен покончить с собой. Вы были первым учителем, который действительно заступился за меня. Более того, вы заботились обо мне. Я буду честен. Вы всегда были одним из моих любимых героев! На самом деле, сразу после Всемогущего. Потому что вы были доказательством и надеждой на то, что даже такой никчёмный человек, как я, может стать кем-то стоящим. Вы так упорно боролись, чтобы защитить нас всех от злодеев… За это вы всегда будете моим героем. Позаботьтесь об Эри ради меня, хорошо? Когда она подрастёт, извинитесь и за меня тоже, ладно? Я…»       Здесь он заметил, что на странице остались пятна от слёз, и сердце Шоты сжалось, когда он понял, что это были не его слёзы — это были слёзы Мидории. «Я не хочу умирать, сенсей. Я уже умирал давным-давно… до поступления в Юэй. В средней школе я планировал стать линчевателем — потому что это не запрещено, если у тебя нет причуды!! — но теперь, когда у меня есть причуда, это невозможно. Мама категорически против того, чтобы я ходил в какую-либо школу героев… Может, я и не хочу умирать, но я не хочу жить пустой жизнью. Жизнь без героизма — это просто... Я хочу стать кем-то. Защищать людей. Я хочу хоть раз в своей никчёмной жизни быть полезным. И как герой я мог бы это сделать. Мне жаль... Одно из моих самых больших сожалений — то, что я покинул вас, сенсей. Вы были для меня больше, чем мама, больше, чем мои друзья... ты был мне как отец, которого у меня никогда не было. Не вините себя. Я сам так решил. Я оставил вам координаты, где спрятал свои аналитические дневники в кампусе. Их немного, но, может быть, вы сможете их использовать? Это было моим хобби. :) Спасибо вам, Айзава-сенсей. За всё. И до свидания. — Мидория Изуку»       Шота не заметил, как его плечи начали сотрясаться от сдерживаемых рыданий. Он не заметил, как Хизаши начал тихо всхлипывать в соседней комнате. Но как только он начал, то уже не мог остановиться. Он так сильно не плакал с тех пор, как умер Ширакумо, и почти не сомневался, что остальные сотрудники справляются не хуже.       Потому что они все раньше теряли студентов — особенно тех, кто занимался героикой. Но они никогда не теряли никого подобного этому. И это было больно.       На следующее утро сотрудники собрались за столом для совещаний в торжественной тишине. Незу вчера общался с матерью Мидории, и сегодня Шота расскажет классу о случившемся. Но сейчас они сами оплакивали Мидорию.       Несколько тихих всхлипов остались без внимания, и в конце концов Шота встал и вышел из комнаты. Было странно входить в пустой класс и смотреть на парту Проблемного Ребенка. Он больше никогда там не сядет. Никогда не будет бормотать. Никогда не будет водить карандашом по странице, старательно записывая лекцию, которую читает.       Он аккуратно положил фотографию Мидории на стол вместе с белой хризантемой. Он обернулся, услышав резкий вздох в дверях. Конечно, Иида пришёл пораньше.       Ребёнок не мог оторвать взгляд от цветка на столе, на котором стояла фотография радостно улыбающегося лица Проблемного Ребенка — снимок, который сделал сам Шота, когда Проблемный Ребёнок получил временную лицензию . Поскольку его мать не предоставила ему фотографию, он взял на себя смелость сделать свою собственную. — С-сэнсэй?.. — прошептал Иида, наконец оторвав взгляд от пола и посмотрев на него широко раскрытыми вопрошающими глазами, умоляющими его объясниться.       Шота практически чувствовал жар крови Мидории на своих руках, когда в его голове звучал звук удара головы ребёнка о тротуар. — Присядь, Иида. Я всё объясню, когда все соберутся.       Его голос был мягким и спокойным, в нём чувствовалась та же тяжесть горя, что и после смерти Ширакумо. Он знал, что Иида тоже это слышит, потому что вместо того, чтобы достать школьные принадлежности, как он всегда делал, он просто сидел и смотрел на свой стол.       Один за другим ученики входили в класс, и каждый из них замолкал, увидев стол Мидории. Бакуго выглядел так, будто хотел закричать и потребовать ответов, но, взглянув на Шоту, он закрыл рот.       Должно быть, сегодня он выглядел ещё хуже, чем обычно. Или, может быть, у него снова текли слёзы.       Шота никогда раньше не слышал, чтобы в его классе было так тихо. Когда все собрались и уставились на него с мрачным ожиданием, он вздохнул. Как же ему это сказать? — Сенсей?.. — спросила Урарака, поперхнувшись. — Где Деку?       Он почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда в его голове всплыл образ света, покидающего зелёные глаза Мидории. — Вчера после школы Мидория Изуку покончил с собой. — Эти слова вызвали волну шока среди всех присутствующих. — Не ври! — Бакуго взорвался, вскочив из-за стола. —Деку бы никогда—! — Я сам это видел, Бакуго. — Его голос прозвучал резче, чем он хотел, и ему потребовалось мгновение, чтобы успокоиться. — Он оставил вам всем письма. Я сейчас их раздам. Вы можете прочитать их сейчас или позже. Сегодня мы не будем проводить занятия, чтобы почтить его память.       Бакуго в шоке сел на место, когда Шота передал ему письмо. Один за другим большинство учеников начали открывать их. Многие, как Урарака, расплакались. Некоторые, как Тодороки, отложили письмо, чтобы прочитать его позже, наедине.       Теперь им придётся двигаться дальше. Он задержал взгляд на образе мальчика, который мог бы стать одним из величайших героев, которых он когда-либо знал… который был одним из величайших героев, которых когда-либо знал Шота.       Прощай, Проблемный ребёнок.