Глава восемнадцатая, в которой мы дали концерт

      [Тойфель Эстран] ТЭ: Вы уже слушали «Чертово Колесо»? В: К сожалению, да. В очередной раз убеждаюсь в том, что надо было уничтожить эту четверку сразу после побега или сдать в рабство. ТЭ: Вам не понравился альбом? В: Это еще мягко сказано. Им легко критиковать наше с вами существование, потому что они — люди. Грубо говоря, на ступень развития ниже нас. Все судьбы людей — в наших руках. «Чертово колесо» — обида людей на наше могущество. ТЭ: Интересная точка зрения. Что вы можете сказать о песне «Кастрюля», смысл которой никто не может толком расшифровать? Что, по-вашему, хотели сказать «ХПЛ»? В: Без понятия. «Какой я — белый, черный, красный» — совсем непонятно. В черном ходят жрецы Смерти, в белом ангелы, красный — цвет Хохрота. Эти вещи между собой не связаны. Эти так называемые метафоры нужно давать на экзамене по антропологии, а не петь широкой публике. ТЭ: Верно подмечено! Попробуй разберись, почему Летов считает, что «весь мир — кастрюля». Но песня довольно красивая. Спасибо за ваши ответы.       Вспоминая это интервью, Тойфель Эстран не раз задумывался об интеллекте Войны. Он часто бывал у нее в гостях вместе с сыном, и ему всегда казалось, что Война довольно образованная женщина. Сейчас же «Чертово колесо» заставило его засомневаться. Ей не хочется понимать альбом только из-за того, что его написали люди.       Эстран нашел для себя много того, о чем всегда молчал, чтобы не уволили с работы. Эта четверка пела о том, что знали все, о мыслях, которым не давали вырваться наружу. Тойфель впервые начал сомневаться. Он жил на свете уже много лет, у него был муж и сейчас растет хорошенький сынишка, есть работа и десяток опубликованных и читаемых книг. Что нужно еще?       Из-за нового альбома Эстран зевал на работе, замечал в окружающих его душах то, на что раньше закрывал глаза — ему это было неинтересно, этими качествами нельзя воспользоваться — и что в них толку!       И Тойфель прекрасно понимал, почему «весь мир кастрюля», почему нельзя найти виновника смертей, почему нельзя котенку есть кабачок. Появился праведный гнев на окружающих: а почему вы не понимаете этого?! Почему в песнях вы видите пошлость и невежество, а не отражение мира, в котором вы живете?! Мира, который прогнивает изнутри, катясь якобы вперед?!       Гегнер Эстран испугался не на шутку, когда его отец рассмеялся и громко запел:

О общество блядей!

О дивный новый мир!..

      Извинившись перед прохожими, Гегнер взял родителя под руку и поспешно увел домой, хоть ему и хотел сделать тоже самое, что и он. Или еще лучше: завыть на всю улицу и упасть без каких-либо сил.

***

      [Михаил Горшенев]       Хлопот было очень много. Мы слишком долго пытались с кем-либо связаться. Наконец-то это вышло, нам стала помогать ориентироваться в этом хаосе Препотенза Анзагер — жена директора Хохрота. Хоть мы и пытались с ней найти общий язык, а Курт Кобейн смотрел на нее с двойным интересом, Препотенза отвечала сухо: «Я выполняю свою работу, и то назло мужу». Большего мы от нее добиться не смогли: не компанейский человек и все тут.       — Вам не кажется, что для первого концерта слишком много народа? — спросил Егор Летов, подойдя к нам.       — Где О-Рэн? — Цой повертел головой туда-сюда, видимо, в надежде найти О-Рэн на потолке. — Я думал, она придет с тобой.       — Да, неукротимая, — гордо сказал Летов. — Не бойся, придет, куда ей…       — Сейчас вы должны исполнить какую-нибудь нейтральную песню, желательно чужую, — вмешалась в наш разговор Препотенза. Поймав наши взгляды, которые точнее часов кричали: «До концерта ПЯТЬ минут», она неуклюже соврала: — Я думала, вы знали. Вообще, это традиция Дома.       — Предлагаю сыграть «В траве сидел кузнечик», чтобы долго не думать, — сказал Летов и увидел непонимающего Кобейна. — О боже, пошли покажу.       Они отошли в сторонку, и явилась Осаке. Она была бледной и взволнованной. Неужели из-за концерта переживала? Во всяком случае, мы с Витей высказали ей всяческую поддержку, дождались остальных, и уже было пора на сцену.       Мы исполнили некоторые свои старые песни и те, которые написали уже тут. «Балладу о котенке», ее сочинил я. Дурацкая и бессмысленная, о том как котенок съел кабачок и не смог, кхм, высраться. Парням почему-то понравилось, они единогласно были «за».       Мы исполнили «Фею» Курта Кобейна, о садизме и других таких извращениях с толстым намеком на личность Войны. Мы очень долго думали над участью этой песни. Но все-таки включили в альбом. Кобейн нас взял на «слабо».       «Ода Смерти» — песня Виктора Цоя. Он умудрился депрессивный текст подать как что-то неважное, легкое и смешное.       «Друг людей» порвал весь тот свет, и ее автор, конечно, Егор Летов. Теперь все как один напевают:

О общество блядей!

О дивный новый мир!

Я так люблю людей —

Сатира из сатир.

      «Друг людей» — это, конечно, Смерть. А сама песня писалась под строгим надзором Цоя. Виктор вычёркивал, вычёркивал, вычёркивал… И осталось всего два куплета. Егор все-таки до сих пор нам не может простить такого «опошления» песни. Ещё больше говна мы выслушали, когда песня стала популярна не в узком кругу лиц.       Потом мы решили написать песню о Джеке-Потрошителе, который, как нам рассказала группка учеников Хохрота, был чертом, посланным на Землю. Зодиак тоже, но Потрошитель показался нам романтичней.       «Кастрюля» — тоже песня Летова. Вообще, Курт неоднократно восклицал вслух: «А мы точно нужны Егору? По-моему, он и без нас отлично справляется!». Что правда, то правда.       Виктор Цой написал песню «Падение кумиров», которая стала второй по популярности. Я подметил, что некоторые строчки чуть ли не полностью те же самые, что в «Друге людей», однако имеют совсем другой смысл. Наверное, это получилась своеобразная метафорическая дуэль между двумя гениями.

Но кажется, уж нет и сил

О дивный мир, как же ты мил

Я проклинаю кумиров всех

Их падение — смех

      И последние две песни — «Черный луг» и «Нож». Песни Курта. Он признался нам, что очень уж соскучился по всему земному. В особенности по жаре. Поэтому они больше о Земле, чем о том свете.       Эту неделю, которая незаметно пронеслась, в которой мы не спали по ночам, а только пили, писали и играли, эту неделю мы не забудем никогда. И таких недель теперь будет много. Сейчас на нашем концерте рядом с нами была самая настоящая ЖИЗНЬ. Печать Смерти на этом мире становилась все слабей и слабей, она меркла, даже не пытаясь противостоять жизнетворной силе нашей музыки.

***

      Концерт прошел успешно. Цой почему-то время от времени смеялся в микрофон. Пару раз я сбился, но никто не заметил, только иногда мне чудился блеск в глазах О-Рэн. Казалось, на ее непроницаемом лице сверкало счастье. Или так казалось.       Курт отжег на славу. Сначала кричал: «Я хочу трахнуть Препотензу Анзагер!». Потом Кобейн разбил гитару, а Летов, после концерта, ему нос. «Как же так можно?! — кричал он. — Тебе не хватило и того, что от нашего выблядения одна половина понеслась к нам на сцену, а другая — в ужасе назад?!».       Вообще, так и было. Картина жуткая: запрыгивает некий черт на сцену, а его откидывает непонятно чем назад. Да так некрасиво. Откинь так человека — он потом костей не соберет. От таких мыслей у меня пробегали мурашки.       Но нам было весело. И Кобейну с разбитым носом. И Летову с разбитой гитарой. Мы ввалились на кухню в поисках бухла, чтобы отметить первое «выблядение». Нам помешала О-Рэн.       — Ребята, мне нужно рассказать вам одну очень серьезную вещь.       — Беременна? — обратился Кобейн к Летову. Кровь из носа не текла, потому выглядел он странно.       — Не заставляй меня плакать, — сказал Летов, внимательно глядя на американца.       — Знаете, вам пора бежать, — сказала О-Рэн. — И не возмущайтесь. Вы просто четыре жертвы. Вас ждет очень плохой финал. И все ради Антихриста.       Мы переглянулись и замолчали. Цой севшим голосом произнес:       — Говори.