…

Норману снились кошмары. Склизкие, холодные, страшные, реалистичные. Они пробирались под самую подкорку сознания, ввинчивались в мозг болезненными воспоминаниями, обжигали каждый раз, стоило ему только заснуть. Они сводили его с ума, съедали изнутри, забирали последние остатки сил. Норман не помнил уже, когда в последний раз спал нормально. Наверное, именно перед тем, как они вернулись в мир людей. Да, именно тогда. Именно после побега из Неверленда всё и началось. В тот проклятый день, когда они наконец-то сбежали. Норман хорошо запомнил тот день, их радость и счастье оттого, что они наконец-то свободны. А потом липкое чувство страха. Он охватил, Норман уверен, абсолютно каждого ребёнка с ног до головы. Но в частности его самого, Нормана. Ему мгновенно сделалось настолько плохо, что он даже упал на колени: ноги не держали совсем, стали ватными. Голова опустела. А всё потому, что он ближе всех находился к остывшему телу Эммы. Норману снились кошмары. С того самого дня он больше не спал. Точнее, спал, но каждую ночь просыпался от кошмаров. Да и назвать это нормальным, здоровым сном язык не поворачивался. Ему постоянно снилось тело Эммы, мёртвое, холодное, бледное. С растрёпанными рыжими волосами, полуоткрытыми губами и запачканной в грязи одеждой. Если хорошо приглядеться, можно было увидеть редких насекомых, которые ползали по её коже, заползали внутрь. После таких снов тянуло блевать. Норман мог полночи просидеть около унитаза, пока приступы рвоты не прекратятся. А накатывали они почти постоянно. Каждый раз, стоило ему просто представить Эмму из снов. Таким образом он просиживал в туалете до самого утра, пока рвотные позывы не прекращались совсем. Норман не понимал, отказывался понимать, почему Эмма так поступила. Она ведь обещала, что всё будет хорошо, что он больше не будет один. Она говорила, что больше не бросит его, а теперь просто взяла и оставила. Умерла ради всех них. И вместе с тем нарушила своё обещание. Норман злился. Нет, не на Эмму, совсем не на неё. На демонов, на обещание, на самого себя, но только не на неё. Он просто не мог: слишком сильно любил. Поэтому винил во всём демонов. Ведь если бы не они, ей не пришлось бы заключать новое обещание, не пришлось бы жертвовать собой. Если бы он только устроил геноцид, то ничего этого бы не произошло. Она осталась бы жива. Но уже бессмысленно сокрушаться. Слишком поздно, ничего не исправить. Норману снились кошмары. Наверное, первый месяц всё было ещё более-менее. Проблемы начались потом. Сначала это были простые недомогания из-за недосыпа. Потом начались слуховые, а затем и зрительные галлюцинации. Эмма мерещилась ему везде: в зеркалах, в окнах, рядом с кроватью. Она стояла у самого изголовья, смотрела прямо на него. А он видел, как по её щекам ползут мошки, и хотел вырвать прямо на пол. Он пошёл к психиатру сразу же, как только начались галлюцинации. Пытался сделать всё возможное, чтобы спасти хотя бы остатки разума. Не получилось. Сеансы с доктором Уильямсом не давали никаких результатов. Эмма по-прежнему продолжала приходить. Норман боялся. Боялся, что окончательно сошёл с ума. Или, что ещё хуже, потревожил покой Эммы. Поэтому она и приходит к нему, потому что он никак не может её забыть. А этого он хотел меньше всего. Раз уж она умерла, то пускай хотя бы покоится с миром. Сейчас Норман в психушке. Он лежал здесь уже больше двух месяцев. Каждый день принимал лекарства, ходил на психотерапию. Ничего ему не помогало. И, наверное, не поможет уже никогда. Норману снились кошмары. И он уже сам не знал, что из этого сон, а что — реальность.