Эпилог. Его Артемида

Война закончилась. Не было больше криков, запаха гари и крови, въевшихся в каменные стены. Но внутри самого Драко Малфоя война продолжалась. Она шла тихо, и, как вязкое болото, затягивала его в трясину дней, лишенных смысла. Он стоял у окна в гостиной небольшой комнаты недалеко от Косой Аллеи, хотя это место едва ли можно было назвать его домом. Ему дали три года условного срока. Три года хождения по тонкой грани, чувствуя на себе взгляды, полные недоверия, а порой и откровенной ненависти. Программа реабилитации во время ареста была чистой воды издевательством со стороны Министерства над теми, кто посмел выжить после падения Темного Лорда. Сначала Драко казалось, что это шанс, но потом он понял: это клетка, только с чуть более широкими прутьями. Каждое собрание группы поддержки было пыткой. Ведьма из отдела по работе с бывшими Пожирателями Смерти смотрела на него так, словно он мог в любой момент достать палочку и призвать Адское пламя. Другие участники — те, кому повезло меньше, кто угодил в эту программу за мелкие преступления, — шарахались от него, как от чумного. «Малфой? Тот самый?» — шептались они за его спиной. Ему хотелось крикнуть, что он больше не тот мальчишка, что у него нет желания причинять зло, но слова застревали в горле. Вместо этого он молчал. И одиночество становилось его единственным компаньоном. Ночью, лежа на жестком диване в комнате, он ворочался и вспоминал, как стоял в Выручай-комнате, как заносил палочку над Дамблдором, как плакал в ванной старост, заливая слезами кафель. Он думал о том, что у него никогда не было выбора. Была только иллюзия выбора, ловко подстроенная его отцом. Но это не оправдывало Драко, не смывало кровь с его рук. Он мог бы быть смелее, мог бы сказать «нет», но, к его огромнейшему сожалению, он был трусом. И теперь этот трус, весь в шрамах прошлого, пытался найти причину вставать по утрам. Когда арест закончился, Драко удалось почти выдохнуть. Наконец я могу исчезнуть, — думалось ему. Но Министерству очевидно нравились пытки над ним, иначе он не мог объяснить их воодушевленные речи о продолжении реабилитации в виде новой программы интеграции. Драко невероятно посчастливилось стать одним из первых подопытных кроликов. Однако, проект видимо стал провальным, потому что два с половиной месяца они не могли сдвинуться с мертвой точки. Кураторы сменялись один за другим. Первой была пожилая ведьма с глазами, полными укора, она отказалась через неделю, сказав, что Драко «не поддается исправлению». Второй, бывший аврор, сломался на второй день, обвинив его в «психологическом давлении». Третий просто не пришел. И так двенадцать раз. Двенадцать человек, которые смотрели на него и видели лишь собственные страхи. И тогда, когда он уже решил, что сдастся, что позволит этой пустоте поглотить себя окончательно, появилась она. Гермиона Грейнджер. Драко не поверил своим ушам, когда в Министерстве ему сообщили, что новый куратор — Гермиона Джин Грейнджер, сотрудник отдела по надзору за магическими правонарушениями. Конечно, у него спросили, согласен ли он с таким выбором, но Драко знал, что это было лишь формальностью, что им было плевать на то, что он думает. У него, как и у них, не было выбора, потому что программу нужно было сдвинуть с места. Сначала он, конечно, подумал, что это шутка, однако, когда он увидел ее, одиноко сидящую в кафе, внутри его давно мертвого сердца что-то едва ощутимо шевельнулось. Драко и предположить не мог, что с того дня все изменится. Гермиона Грейнджер стала первым человеком, который не увидел в нем монстра. Каждую встречу она показывала ему иную сторону реабилитации, и хоть он видел, как ей самой больно и тяжело, она все равно продолжала делать все для того, чтобы ему помочь. Тогда Драко впервые подумал о том, что глубину подобного отчаяния может понять только сломленный человек, просто потому, что знает, как выглядит это дно. Он протягивает руку помощи не потому, что ты слаб, а потому, что он знает цену этой руки. — О чем задумался? — прозвучал мягкий голос над ухом. Улыбка невольно скользнула по лицу, когда он почувствовал, как теплые руки спускаются по его плечам вниз к груди, заключая в крепкое объятие. Несколько кудрявых прядей начали щекотать его лицо, когда Гермиона повернула голову, чтобы оставить невесомый поцелуй на его скуле. — О тебе, — честно ответил Драко. Гермиона тихо рассмеялась, усиливая свое объятие. Ветер, гуляющий по веранде их дома, сколыхнул ее пышные, длинные волосы. Драко потянул ее за правую руку, заставляя выступить из-за спины и выйти вперед, затем одним легким движением он посадил ее к себе на колени, аккуратно обнимая за талию. Руки Гермионы покрылось мурашками, то ли от прохладного ветра, то ли от его обжигающего прикосновения к ее спине. Солнце, иногда пробивающееся сквозь тучные облака, играло в ее кудрях золотыми переливами, на что он невольно засмотрелся. Драко вспомнил, как четыре месяца назад, после удачного завершения проекта по интеграции, они вышли на крыльцо Министерства, провожая последние лучи сентябрьского солнца. — Получается, теперь я наконец свободен, — сказал тогда Драко. — Могу уйти, куда волен. Уехать, или исчезнуть навсегда. Могу начать жизнь заново где-нибудь в другом месте. По правде говоря, он сказал это специально, чтобы услышать ответ Гермионы. Она тогда долго молчала, не решаясь поднять на него свой взгляд, а затем он услышал ее тихий вопрос. — Тебе бы хотелось этого? — спросила она, и Драко хотелось рассмеяться от того, насколько иногда наивной та была. — Мне бы хотелось остаться там, где меня не заставляют быть кем-то другим, — ответил он. — Так получилось, что для меня это место рядом с тобой. И тогда прозвучало то, о чем он не мог мечтать даже в самых смелых фантазиях. — Тогда останься, — сказала Гермиона, поднимая на него свой теплый взгляд. С тех пор дом на утесе в Борнмуте стал для них не просто убежищем, а местом, где стихали даже самые назойливые тревоги. Шум прибоя, постоянный и размеренный, растворял в себе остатки внутреннего шума, убаюкивая старые страхи. И в центре этого нового мира была она. Иногда, наблюдая за Гермионой, Драко ловил себя на мысли, что до сих пор не мог поверить в это. Он узнавал ее заново каждый день, и каждый день открывал новую грань. Ее силу, которая не ломала, а поддерживала. Ее уязвимость, которую она больше не стыдилась. Ее доброту, безграничную и естественную. Драко мог часами наблюдать, как она, сдвинув брови, погружена в чтение старого тома. Как у уголков ее губ появляются морщинки легкого недовольства, когда что-то не получалось. Как ее смех, звонкий и заразительный, наполнял комнату светом, даже если за окном бушевал шторм. Гермиона стала его опорой. Ее прикосновения, ее слова, сказанные вовремя, даже ее молчаливое присутствие — все это стало таким же необходимым, как воздух, которым он дышал. В ее глазах, когда они смотрели на него, Драко находил то, что не могла дать ни одна магия: исцеляющее, безусловное принятие. Он стал эмоционально зависим от этого взгляда, но эта зависимость не тяготила, а наоборот освобождала. — Гермиона, — серьезно сказал он, чувствуя как тело в его объятиях слегка напряглось. Она подняла свою голову с его груди, начиная вглядываться в его лицо. — Я никогда не умел подбирать правильные слова, — начал Драко. — В Хогвартсе я думал, что умею, когда бросался колкостями, прячась за отцовским именем, деньгами и статусом. Но это была лишь маска, за которой я прятал труса, боявшегося признаться даже себе в том, что он чувствует. Гермиона молчала, но ее руки аккуратно легли ему на плечи, большими пальцами поглаживая ткань рубашки в районе ключиц. Этот успокаивающий жест придал ему смелости продолжить дальше. — Во мне жила пустота, черная и вязкая, в которую я проваливался каждую ночь. А ты протянула руку, и не просто вытащила меня, а показала, что я могу быть другим. Я не знаю, что такое правильная любовь, — сказал он тихо. — В моей семье любили только власть и деньги. Я не видел примера. Я не знаю, как должно быть. Но я знаю, как уже есть. Я не могу обещать тебе, что жизнь будет легкой, но я точно обещаю тебе одно: я никогда не перестану бороться за нас, и никогда не перестану выбирать тебя. — Как и я, Драко, — ответила Гермиона, и ее слова были громче любого признания. Чувства, которые они выстроили, оказалась сильнее всех прежних страхов. Долгие годы Драко был их пленником, они диктовали его поступки, окрашивали его мысли, заставляли носить маску, но Гермиона стала его живым противоядием. В этом мире он наконец обрел настоящую свободу — свободу быть собой. Ему больше не нужна была маска. Его новая идентичность не опиралась на имя предков или свалившейся славе. Он был просто человеком. Человеком, который любит и которого любят в ответ. И этого было достаточно.