она плакала...

— Хэй, у тебя красные глаза. Ты плакала? — А? Что? Нет, — она машинально вытерла глаза рукавом и улыбнулась. — Я не плакала. — Но… Ты не выспалась? Или долго сидела за компом? — Нет, что ты, я уже неделю не включаю комп, — отсыпаюсь.       Я не слишком поверила ей, мне показалось, что если нет иной причины её красных глаз — то это именно недосып или компьютерные игры. — Хэй, мне кажется, или у тебя глаза краснее обычного? — Что? А, нет, всё как обычно, просто я не выспалась. — Но ты же говорила что эту неделю отсыпаешься? — Ну, вчера пришлось засидеться допоздна, а сегодня проснуться рано, ничего необычного.       Она снова улыбалась, а я знала. Я знала, эта улыбка фальшивая. — Хэй, у тебя руки трясуться. — А? Нет, тебе кажется, — и она сунула свои дрожащие руки в карманы.       Но ведь они дрожат не от холода. Сейчас середина июля. Мы просто идём к её дому. — Хэй, ты бежала? — Что? Совсем нет, я пришла за пять минут до тебя.       Но её голос дрожал, а дыхание было прерывистым. Я промолчала, хотя уже давно понимала что это всего лишь отговорки.       Я молчала. Я молчала и тогда, когда застала её с бутылкой воды и таблетками. И тогда, когда случайно увидела лежащие в её рюкзаке нож и упаковку пластырей. Когда она стала носить закрытую, тёмную одежду. Когда стала всё чаще опаздывать. Когда перестала смеяться над моими шутками. Когда начала курить и пить втихоря. Я ни сказала ей ни слова, когда видела как она страдает. *** Но, однажды она сама сказала мне их. — Хэй, почему ты такая грустная? — и это были не мои слова. — Я… мне просто грустно. — Расслабься, — впервые за долгое время я увидела на её лице улыбку.       Только эта улыбка была уже не такой, как раньше. Теперь в ней чувствовалось что-то горькое, как сигареты. Что-то терпкое, как алкоголь. Что-то, чего я не понимала. — Если тебе понадобится помощь, не стесняйся, можешь обратиться ко мне, — она положила руку на моё плечо и заглянула в глаза.       Я давно их не видела. От прежнего задорного огонька не осталось и следа. Хотя, может он и тлел где-то в глубине. Я его не видела. Глаза цвета пепла. Такие же холодные и отчуждённые. Но почему-то в них была надежда. Или это во мне она появилась. Я не знаю. — Хорошо, обращусь, — ответила я. — Вот и ладненько, — она поднялась со скамейки и надела рюкзак. От него пахло лекарствами и спиртом. — Тогда, я пожалуй пойду, мне ещё кое-куда заскочить надо.       Я молча проводила её взглядом. Раньше она никогда не уходила первой. Мне всегда приходилось идти на уступку и говорить что я устала или замёрзла, если это было зимой.       Я никогда не интересовалась её жизнью. Её семьёй. Она сама рассказывала мне. Но это всегда были весёлые истории и положительные эмоции. На её фоне мне казалось, что у меня чуть ли деспотические родители, так всё было складно. ***       А потом. Как то раз я увидела её плачущей. Это было уже после того, как она сказала мне те слова. Она сидела на качелях и плакала. Было уже далеко за полночь. Фонари не горели. Так получилось, что я немного загулялась и шла домой, получать нагоняй от родителей. — Хэй, ты плачешь? — Что? А, это ты… — она подняла на меня глаза. Неожиданно, она улыбнулась. — Да, как видишь, я плачу.       Это её откровение повергло меня в шок. До этого она всегда отрицала подобное. И я безропотно соглашалась на её ложь. Но в этот раз она сказала мне правду. Здесь даже не нужно было искать подтверждение. — Но… Почему ты плачешь? — Да просто, накопилось. Не помню когда последний раз так было, — она грустно хмыкнула.       Я села на соседние качели. Мы просидели молча ещё минут пять. В почти полной тишине, нарушаемой её редкими вздохами и шмыганьем носа, звоном цепей качелей. — Слушай, не рассказывай никому, а? — неожиданно попросил она. — Что не рассказывать? — Что я тут расклеилась, — пояснила она.       Затем послышался звон цепей. Она встала, подняла с земли рюкзак. Он всё так же пах медикаментами и спиртом. Я тоже встала. В полной тишине мы разошлись. Я — в сторону дома. Она — автомагистрали. ***       В тот день мне правда было очень плохо. Жизнь делала свой очередной поворот, и отнюдь — не в мою пользу. Я шла в сторону автомагистрали. Я знала, я всегда находила её там. У нас не было номеров телефонов друг друга. Не было никаких средств связи. Просто я всегда находила её возле остановки. Так получалось.       Мне было больно. Но я помнила её слова. Я верила, что она поможет мне. Если не делом или советом, то хотя бы просто выслушает.       Но в тот день мы так и не поговорили. Ну, по крайней мере я так и не услышала её ответа. Я видела, как она переходит дорогу, как по трассе на бешеной скорости несётся машина. Как железный корпус врезается в неё.       Сейчас лето. Сегодня день когда мы познакомились. Это годовщина её смерти. Я стою на могиле, роняю слёзы. Тихо-тихо, еле слышно, задаю ей один единственный вопрос. Разумеется, ответа на него я так и не получаю. Ни тогда. Ни сейчас.       Надеюсь, что мы ещё встретимся. И я наконец узнаю ответ на свой вопрос. Почему она плакала в ту ночь?