Часть 1

— Утопите уже кто-нибудь эту жизнерадостную тварь! — Ура! Ура! Мы идём нырять!!! © — Услышьте Его! Откройте свои сердца! Да избавит нас Господь… Вот же угораздило нарваться! По телу пробегает дрожь, что-то внутри сжимается, разжимается, выворачивается наизнанку, и вдруг, через вспышку дикой боли, затмевающей все предыдущие ощущения, мир обретает яркость, цветность, почти осязаемую чёткость. Небо грохочет и шатается, словно подпорку, на которой ему положено держаться, выдернул какой-то идиот. Воздуха не хватает. Он весь исчез, разом испарился, ускользнул, издеваясь, прочь, и больше не позволяет себя вдыхать: так энергия рвётся наружу, разрывая клетки. Тысячей взрывов дробит кости и мышцы. Словно бабочка-махаон вспархивает с места, взмахами лёгких крыльев взрезая плоть. В какой-то момент начинает казаться, что он чувствует и различает каждую из тысяч бабочек, копошащихся внутри. Кончики крыльев у них острые, как бритвы. Вот что значит оказаться не в то время не в том месте. Они ведь с Ленардом здесь случайно, можно сказать, мимо шли — по следам совсем другого Инквизитора. Гада, полностью осознававшего свои возможности, в отличие от этого недоразумения — священничек-то и сам явно ошарашен происходящим — надо ж, по его скромной молитве кого-то приложило. Сила слова, мать её. Ехали по тракту, не трогали никого… И раз уж занесло в эту глушь несчастную ко времени церковной службы, то не посетить её было никак нельзя, — местные не поняли бы. Челы старательно проводили молебен, то ли от засухи, то ли от наводнения, то ли вообще от нашествия саранчи, Ульга не вникал — это же челы, они всегда норовят скинуть свои проблемы на чужие плечи вместо того, чтоб приложить хоть каплю усилий. А потом… Их молитва обрела силу, и Ульга впервые увидел Инквизитора в работе. Он даже сделать ничего не успел. Толпа пожирает взглядом две фигуры: его и Ленарда. Растерянно, ещё не вполне понимая, что дальше предпринять. Что ж, всегда найдётся тот, кто бросит первый камень. — Господь обнажил перед нами мерзость этих тварей, — возглашает чел в сутане, внезапно осознав себя святее своего же бога. Ой, какие мы инициативные. Начинается. — Помните, что эти демоны сделали в Танненберге? Это, случаем, не тот ли Танненберг, где не осталось ни одного живого чела после набега масанов? Ах, тот самый… — Нелюдь поганая! Отродье дьявола! Проклятый колдун! Хорошо, Ульга, что у тебя энергии не много. Что ты накануне, чувствуя себя распоследним дураком, почти всю свою энергию одним махом на аркан угрохал и подзарядиться не удосужился. Хуже бы пришлось. Вон, как рыцарю Ленарду. Тот только булыжники пальцами не крошит, седая борода пыль с дороги собрала — и никакого веника не надо. А уж орёт-то как! И ты, Ульга, тоже ори. Кричи, что есть сил, громче кричи, надрывайся, даром, что актерского таланта природа на твою долю не припасла. Играть в гордость сейчас последнее дело: только покалечат сильнее, — отбиться-то ты не можешь. Удар, ещё удар. По горлу. По поднятым к лицу рукам. По виску — деревянной подошвой башмака. Железом — в живот. Раз за разом и насквозь. Вот уроды. Вид чёрной навской крови и вовсе приводит толпу в бешенство. И всё равно эти челы в боли ничего не понимают, сколько бы своим садовым инвентарем ни тыкали под одобрительным взглядом Инквизитора. Они и пытать-то всерьёз не умеют, и никого никогда не пытали. Слюной исходят, злобной пеной, улюлюканьем. Упиваются властью, но куда бить — не знают. От очередного удара Ульга шумно охает и корчится, может, даже слишком демонстративно. Вот только проклятые бабочки не позволяют забыть, что всё это — по-настоящему. На лице — страх, глаза — не то забитой собаки, не то измученной девочки-селянки. Инструкцию ещё комиссар давал: если уж попался вот так, казаться перед толпой максимально беззащитным. Играть в поддавки, плыть по течению. Чтоб почувствовали силу, чтоб распробовали могущество на вкус — а там, глядишь, подавятся. Это сейчас пальцы судорожно гнутся и хрипы в горле застревают, но, может так статься, — вполне может — что челы увлекутся и прозевают момент, когда Ульга станет опасен. Инквизитор молодой, неопытный, пусть только чуток напор сбавит, — и Ульга его достанет. Рывком, не отшатнёшься. Между ними всего несколько футов. Вот только всё ещё трясёт. Слишком сильно трясёт, Спящий побери, и по виску скользит проклятая капля холодного пота. Ленард стонет, не замолкая. Рыцарь-то был полон энергией под завязку, берёг. Гордился предусмотрительностью, кичился почти, а сейчас так надрывается, что даже Ульга ему сочувствует. В глазах у старого вояки влага: магия внутри узлом свилась, и не выпустить её, не успокоить. Энергия бьётся, изо всех сил рвётся наружу и выгорает мучительно, как масан на утреннем солнце. Ну, и кто из них теперь дурак? Достаточно. Прикрыть веки. Замолчать. Инквизитор подходит, справедливо решив, что Ульга всё: кончился проклятый колдун. А вот хрен тебе, святоша. В лёгких задерживается воздух и тут же выходит. Вдох, быстрый выдох. Поперхнуться и закашляться, выгнувшись дугой. Тело расслабить. Ближе, родимый, тут тебе рады. Два фута. Проклятье! Всё ещё далеко. Трясёт, и как гвоздями прибило — не пошевелиться. Что ж, подождём. — Связать их. Дождался, Ульга? Из толпы выходит детина, огромный, как дракон: на голову выше и втрое шире всех других. Не будь святоши, на один удар. Если бы, да кабы. Ульга чуть поворачивается, оценивая масштаб проблемы сквозь ресницы. По обветренной харе сразу видно: моряк. Эти ребята вязать умеют. Что, и веревки у них есть? Вот ведь сволочи хозяйственные! — Где? — спрашивает святой строго, и Ульга поражается тому, сколько мозг знает смешных ответов на заданный вопрос. Вместо этого давит из горла стон. В общем-то, искренний. Инквизитор, подумав, уточняет: — Где остальные демоны, колдун? Куда они направляются? Ульга шевелит разбитыми губами, шёпотом, по-навски, уведомляя Инквизитора обо всех любовных похождениях его матушки. Что, не слышно? Может, подойдёшь ближе, что ж ты, как неродной? Не хочешь? Зря… Они встречаются взглядами на долгое мгновение. От смерти святого отделяет узкая полоска жухлой травы. Непреодолимая. Шея у него хрупкая, тонкая, почти птичья, с очень подвижным, непропорционально большим кадыком, танцующим вверх-вниз. Будь ты хоть трижды Инквизитор, а тело немощное, человское. В руку впивается веревка. Детина вяжет славного воина Нави, а по ощущениям — тряпичную куклу. Поза, признаться, выходит неудобная. Ослабить путы? Шевельнуться незаметно… Кулак детины впечатывается в лицо. Ульга облизывается и кривится. Челы думают, от боли, но на деле — от горечи собственной крови. Какая же она мерзкая на вкус. Ожидание затягивается. Инквизитор срывается на крик: — Где? Где? Где они? Отвечай! Я тебя… Что «ты меня», мон ами? Поразишь своим неумением вести допрос? Напрячь мышцы груди, вывернуться, взвиться, дотянуться до одной глупой, самонадеянной головы. Нет. Плохо, слишком дурно. Просто отвратительно. Картинка перед глазами то плывёт, то скачет, как пьяная лошадь. — У двурогого холма, в трёх милях к северу, — хрипло шепчет Ульга, и, мимоходом отмечая неодобрение в стариковских рыбьих глазах Ленарда, добавляет: — Шабаш будет… Инквизитор кивает, смешно хмуря пушистые брови, и детина берётся за рыцаря. Ленард подтверждает сразу же, с нескрываемой ненавистью к собственной слабости. А что ему остается? Ломать его не нужно. Он уже сломан, окончательно и бесповоротно, как чья-то брошенная игрушка. Инквизитор теперь верит Ульге и даже одобрительно склоняется. Так неосторожен, так доволен собой. Плюнуть бы ему в рожу. Слюны набралось — полный рот, смачно б вышло. От блестящей задумки отвлекает оживлённый гомон толпы. Обсуждают, что с ними, колдунами проклятыми, сделать: сжечь или утопить. Ульга бы с радостью подсказал, но его мнением почему-то никто не интересуется. Странные они всё-таки, эти челы, его-то больше всех касается. Н-да. Столько споров и ни одного мало-мальски любопытного варианта. И это доминирующая раса? Стыдно, господа: в классических трудах описывается не менее ста сорока способов казни водой. Не говоря уже о многочисленных вариантах уйти из жизни с огоньком. Вопрос, в конце концов, решается технически — отсутствием у населения лишних дров. Вот и правильно, молодцы вы, бережливые. Ульга мысленно аплодирует, натягивая на лицо скорбный вид. Лучше не придумаешь: гореть — наверняка неприятное занятие. Жарко, гарью пахнет, дрова дымят… Бабочки окончательно исчезают, прихватив с собой свои острые лезвия. Энергии больше нет. Его отпускает. Наконец-то отпускает! Теперь уж он доберется, теперь точно дотянется. Обязательно. Их с рыцарем ведут к мосту. Честнее сказать, волокут: идти пленники не в состоянии. Унизительная картина: тело содрогается невыносимо, мучительно, совершенно независимо от того, что о нём, глупом, Ульга думает. Никогда раньше он не испытывал такой отвратительной слабости. Он не справится. С одним — да. Не со всеми сразу. Вилы, рогатины, лопаты. Острые. От этой мысли в боку начинает неприятно саднить, а значит, побудет ещё у Инквизитора голова. Хоть и не пригождается она ему по жизни. Нормальная вроде голова, обычная. И почему не использует? Непонятно… Впереди — течение Рейна. Позади совещаются и дают напутственные советы. Неоригинальные и глупые: настолько несмешные, что даже скучно. Первым под воду уходит Ленард. С мерзким, булькающим звуком. И быстро — вниз. Ещё бы, с куском разбитого жернова, примотанном к ногам, не поплаваешь, не в том возрасте. Ульга сутулится и шарит взглядом по толпе. На его собственной спине — тяжеленный камень, оставляющий на ткани уродливые грязные мазки. Впрочем, не такая белая у него рубаха — остатки рубахи, — после отдыха на земле. К чему привередничать? Не сейчас. Находит чела, названного сородичами святым. Оглядывает мимолетно, исподлобья, словно случайно зацепился глазами, и навсегда запоминает каждую черту. На прощанье. В полёте делает последний, глубокий вдох. Мутная вода. Резкое погружение. И такое же резкое, рвущее движение руками. Выпутаться из веревок, груз обхватить, прижать к себе дрожащими пальцами и спускаться. К Ленарду, чья белая борода колышется от течения, словно щупальца экзотической медузы. Забавно и нелепо. Старик поднимает голову. С надеждой, какую вообще редко увидишь в глазах разумного. Ульга не разочаровывает. Приближается по дну, кладёт руки на плечи, берётся за узел. И одним отточенным движением ломает шею. Замирает на мгновение, глядя, как изо рта чуда вырывается воздух. После объятием выжимает грудь, прислушиваясь к тому, как лёгкие медленно, с бульканьем, заполняет вода. Извини, приятель. Им, там, наверху, нужны пузыри. Самое надежное свидетельство. Глаза чуда не выражают ни сожаления, ни осуждения. Ульга опускает мёртвое тело в речной ил и плывёт. Вниз по реке, а дальше — на базу, в Страсбург.